Ugly people in ugly world

***

Мы здесь одни. И, кроме наших глаз, прикованных друг к другу в полутьме, ничто уже не связывает нас в зарешеченной наискось тюрьме.

Хорхе знает - ещё двадцать три минуты, и прозвенит звонок, и она уйдёт. Он чувствует повисшую между ними душную ненависть и тотальное нежелание Мартины сидеть с ним за одной партой. Мартина знает, что ещё немного, и он пробуравит дыру в её виске и запустит туда ядовитых змей своего безупречного умения манипулировать, чтобы она скорчилась и задохнулась от накрывших мыслей. У Хорхе фосфорически-буранные глаза, жадно облизывающие её повёрнутое строгим профилем лицо, и он искренне недоумевает, отчего она не умеет по-настоящему противиться его вечным вторжениям в неё. У Мартины глаза пустынно-миндальные, заплывшие поволокой и осушенно-далёкие. Она безразлично обводит взглядом кабинет, не заостряя внимания ровным счётом ни на чём. Хорхе не хочет говорить с ней - ему предельно ясно всё, что она объяснила на прошлой перемене - надрывисто-расколотым голосом она прокричала ему словно внутрь что-то про "конечную точку назначения" и "обретённое счастье". Мартина хочет с ним поговорить - ей интересно узнать, есть ли у него внутри хоть что-то, что могло бы вдребезги расколоться или хотя бы по параболе вопросительно выгнуться, когда она сказала, что её к нему аддикция закончилась. Хорхе знает, что у Мартины алкогольно-наркотические руки, но ему по-прежнему яро хочется дотронуться до глади кожи - до выпирающих из-под рваной майки лопаток, до костлявых кистей, до обуглившихся локотков. Ему хочется, чтобы она была его полностью - хотя бы внутри.

Хотя он и так знает, что его.

Мартина думает, что у Хорхе безумно пустые глаза, но ей нравятся его кофейно-ореховые волосы и широкая прямая спина. И изрезанные венами запястья, которые она утробно /не/ по привычке хочет ощущать на своей спине. Хорхе привлекает "ломаность" и бесцельность Мартины - абсолютное безразличие к окружающему, включая себя. Ему кажется, что она испытывает внутри такой шквал чувств, что снаружи совершенно ничего. Мартине кажется, что Хорхе смог бы полюбить её - что смог бы раздробить потерявшиеся внутри кубометры страсти и отдать ей маленький осколочек, в котором она бы, всенепременно, в тот же момент утопилась. Хорхе считает, что Ксабьяни не сможет быть парнем Мартины - просто потому что она поднебесно-шоколадная, таяще-исчезающая, с неисчерпаемо-невидимым океаном в почти потухших глазах, а он просто тёплый - способный её обогреть, но спасти и согреть не умеющий. Мартина думает, что она оступилась, выбрав Ксабьяни - потому что Хорхе... слишком Хорхе. Слишком то, что она вынашивала в себе столько лет. Слишком то, почему она начала задыхаться и, в итоге, задохнулась - слишком причина её болезни, чтобы искать спасение в другом. Хорхе, наверное, хочет быть с ней рядом - молча. Не так рядом, чтобы целовать её губы, лезть под майку и утешать всяческими лживыми обещаниями, а подкожно-зубодробительно рядом. Чтобы она могла сказать ему, как она устала от этого мира, а он бы на следующий день мог прийти к ней с бутылкой вина и билетами на другой край света, а это бы ни черта не казалось им обоим странным. Мартина чувствует, что в нём, кажется, идёт какая-то треклятая революция и глобальная перестройка принципов и приоритетов с попутной вышивкой светом и робкой нежностью. Но ей /не/много страшно, что ведь так это будет уже не тот Хорхе - лучше, но не-её. Хорхе понимает мозжечком, что он не готов бросить всю свою влиятельность (которую он уже и так порядком растерял, погружаясь в мысли о ней) ради неё - но также понимает, что он готов сделать ради неё что-то большее - оставить её. И следующим мгновением понимает, что это грёбаная ложь. Что он скорее подохнет, чем от неё отдалится. Мартине кажется, что его рука совсем близко к её - и что она может одним жестом показаться слабой, но - что важнее и, бесспорно, правильнее - может показать, что она была не права. Что она всё еще здесь. Была. Будет. Хорхе не верит себе и делает чёртову ахинею - сплетает свои пальцы с её - ледяными, едва гнущимися. И она расслабляет их, как бы отдаваясь в полное его распоряжение. С соседней парты смотрит Ксабьяни, - но Хорхе сейчас не важно.

Мартине тоже.

***

Засвети же свечу на краю темноты - я увидеть хочу то, что чувствуешь ты.

Лодовика не знает, как объяснить Руджеро, что его регулярные якобы тайные сношения с Мерседес не входили в её планы о счастливых отношениях. Она не понимает, как продолжать двигаться дальше, зная, что лучшая подруга и любимый ведут беспорядочную половую жизнь, каждую ночь сопровождающуюся бесконечной чередой томных вздохов, которые Комельо вроде как не должна слышать за закрытыми дверьми. Руджеро не знает, как объяснить Лодовике, что всё это не по-настоящему. И их отношения, и его "отношения" с Мерседес, и он сам, кажется, тоже. Он думает, что она без него - и без того хлипкая, маленькая, напуганная - она совсем кончится - и почему-то не думает вовсе, что с ним она задохнётся куда скорее. Мерседес не знает, как прекратить строчить ему ночами сообщения с единственным словом: "приходи". Не знает как поставить точку во вранье и сказать либо ему, что это конец их непонятно-чему, либо ей, что это всё она не в состоянии остановить. И тогда всем - каждому из трёх - обязательно будет больно. Лодовике - от них обоих, Мерседес - за них обоих, Руджеро - за себя (Мечи не уверена, что он умеет за кого-то волноваться).

Больно всем.