Помощь-2 (рабочее)

Господипростименязавсесмертныегрехи. И за то, что я считаю свою поистине больную мать сумасшедшей, и за то, что я до последнего не верила, что Нинка действительно влюбилась, – хоть и до сих пор не верю – и за то, что часто ленюсь идти на дополнительные занятия по химии. Ленюсь, но иду, да, иначе прикончат… Сейчас я даже готова извиниться перед моим старшим троюродным братом, который в детстве постоянно меня обижал и задирался. Плевать на то, что я его ненавижу, плевать на все. Сейчас я бегу до своего подъезда с Матвеем на пару и пытаюсь спрятаться от уже сильно разбушевавшегося дождя. – Давай быстрее, - прячусь под крышу подъезда, выдыхая пар изо рта. – Игогокал!.. – обалдел от вида сильнейшего ливня Матвей, из-за чего мне пришлось его потянуть за рукав ветровки, которая мне так нравится, и притянуть к себе. Мы еще минут пять стояли под крышей, не то выжидая конца ливня, не то наблюдая за ним завороженно, не моргая даже. А может, всего пару раз. Люблю уточнять в уме очень лишнее… – Пошли, - беру его под руку и случайно дергаю сильнее, чем надо, да так, что парень просто налетает на меня, прижимая к двери подъезда. – Эм… – Нифига себе у тебя силенок… - выдыхает он, не отрывая взгляда от моего лица. Глаза в глаза. Душа в душу. – Не меньше, чем у Нинки, наверное… - несет какой-то бред, облизывая вмиг пересохшие, как и мои, кстати, губы. – Нет, явно меньше… - ищу что-то рукой, шарю по домофонной двери, однако даже не удосужившись отвести взгляд. – Даш, я… - кладет замерзшую руку на мою замерзшую щеку и пытается что-то сказать или сделать, чуть приблизившись и вновь облизнув губы, но я тут же начинаю дергать только что к моему спасению найденную ручку двери. – Ой… - усмехаюсь слегка и тут же выныриваю из его хватки, доставая ключи и открывая вход в подъезд. – Ну чего стоишь? Иди, - указываю на вход, как бы приглашая. Нет, я ни на что не намекаю и ничего не хочу, потому что если бы я хотела – я бы уже два раза сделала за сегодня. Я не хочу, чтобы он замерз или простудился, я не садистка. Ну или почти не садистка, хм. – Иди. – Приглашаешь? – Ну да. На чай с печеньем. Овсяным. Пошли, - беру его за руку и тяну в подъезд. Олень заторможенный, грр.

***

За окном бушевала стихия. Дождь, небольшой гром и сильный ветер. На кухне медленно нагревался электрический чайник, который уже есть практически в каждом доме. А мокрые брюки, валяясь на полу этой кухни комком в углу, медленно капали на линолеум коричневого цвета. – Черт… - пробубнила я себе под нос, ставя чашки на столешницу возле раковины и кладя туда чайные пакетики. Чайный пакетик… Пошло, блин, как пошло-то… Хотя я и не особо пошлая, знаете. Стою тут в одной полупрозрачной белой майке, что была под толстовкой, и ношусь по кухне. Не смогла я больше в этих мокрых брюках ходить, как будто в тряпке половой, ей-Богу. И прилипают. – Даш, ты просила принести тебе из шкафа с нижней полки шорты или штаны, я… - Матвей зашел очень не вовремя… Просто супер, просто класс. Стою тут в трусах и майке. Грр… – Я… - он сглотнул, даже не отводя взгляда от моих ног. Или от талии. И чего пялиться? Баба как баба. – Даш, я… – Ну чего мямлишь? Подумаешь, в трусах и прозрачной майке… - сглатываю и бесцеремонно забираю у него шорты, хотя сама покраснела густо, как помидорка. – Даш… - он, судя по тому, как вздымаются плечи, часто и глубоко дышит. – Чего Даш, чего Даш? Садись, чай пить будем, - я и не заметила, как Никифоров подошел ко мне близко сзади, а потому – обернувшись с чайником, чтобы налить кипяток в чашки, споткнулась и от неожиданности облила парня. – Ай! Сука! – зашипел тот. Ого, ни разу не слышала, чтобы он матерился. Кажись, реально остыл, как и пятно на его рубашке. Мокрой тоже, кстати, что выглядит довольно-таки соблазнительно… Особенно, когда она облегает его грудь. Телосложение у него, оказывается, не такое уж и хилое, как думала Нинка. Грудные мышцы… кажется, теперь это мой фетиш. – Извини, - ставлю чайник на место и расстегиваю ему рубашку. Бесцеремонная я скотина, слушайте… – Эй, - обалдев от такой наглости, протестует он. – Ты чего? – Ожог останется, идиот ты ядерный! – рыкаю. Снова расстегиваю. Пуговичка за пуговичкой. Ой. Расстегнув где-то до пупка, как бы случайно провожу пальчиками по его груди. Ух ты… Это точно теперь мой фетиш. – Даш… - он с недопониманием глазеет на меня и тут же закусывает губу. Затем просто молча наблюдает, как я откровенно пялюсь на его торс, пока снимаю рубашку. И я ее действительно снимаю. Одолев пуговицы ловкими пальчиками, как-то резко или даже страстно стягиваю ее с плеч Матвея. И, доведя до сгиба локтя, у меня даже нет привычного щелчка в мозгу на такие моменты. Просто приближаюсь, чуть встав на носочки на полумокром от брюк полу, и получаю ответное движение. Всего секундное скольжение по моим губам его языком и все, далее – никакого тумана, никаких звездочек, никаких бабочек в животе. Просто кладу рубашку, снятую наконец с него, на кухонный уголок, и возвращаюсь к чайнику. Однако ни хрена мы не попьем чайку, чтобы согреться. Он придумал другой способ. И мне он определенно нравится. Притянув меня к себе аккуратным, даже не нежным движением, за талию, Никифоров затуманенно глянул на меня, после – взял мою руку и приложил ладонью к своей груди. То ли пафосно, и он хочет, чтобы я послушала его сердце, то ли он догадался, во что я влюбилась. Нет, ну в его грудь я влюбилась точно. Не знаю, почему, у половины мальчиков из школы спортивное телосложение, есть даже скрытое, как у этого самого Матвея. У меня у самой сердце сейчас вылетит. Хер знает почему меня колбасит, когда я его трогаю там, где мне нравится. Просто колбасит и все. Руки чуть-чуть холодеют, трясутся, сердце танцует очень страстное танго в одиночку, а я… а что – я? Я просто таю, как херов лед весною. Невольно передергивает. Блять, ненавижу, когда меня так колбасит! Такое ощущение, будто я наркоман и мне нужна очередная доза! Нет, серьезно. Этот переизбыток чувств меня до проблем со здоровьем доведет. И Никифоров… тоже… доведет… Прикрываю глаза и сжимаю пальчиками мышцу груди, чуть царапая вторую грудь ноготком левой руки. Ч-ч-черт… – Дашка… - усмехается без улыбки, тоже прикрыв глаза, и тут же завлекает меня в очередной поцелуй. Оу… Тук-тук. Тахикардия, привет! На постоянной основе тахикардия, привет. Я не замечаю, как он резко отстраняется от губ, резко поворачивает меня пятой точкой к столу и резко снова целует. Затем снова резко отстраняется, берет меня за полуобнаженные ягодицы и приподнимает, усаживая на стол. Резко смахивает все оттуда: и сахарницу, и солонку, и перечницу, и две тарелки, и даже вазочку с печеньями. Овсянки… хнык. Укладывает меня плавно на стол и резко – резко, черт побери, резко! – целует в шею, поглаживая по животу и талии. Это не неприятно совсем, нет. Просто ранее меня пугала неизвестность, я думала, что все это до чертиков противно. А вот теперь до чертиков хочется. Хочется-хочется-хочется. Когда я опускаю руки с его торса на живот, а с живота перевожу на спину и поясницу – он шумно и жарко отзывается выдохом в мое ухо. Мурашки-мурашки-мурашки-мурашки. Черт, ненавижу мурашки! Гребаное инстинктивное сужение пор! Я, кажется, видела это в одном фильме… Да, видела. А потому – решаю попробовать. Веду ладошки свои плавно от поясницы до ремня его джинсов, запускаю руки прямо под них, и… Получаю не то легкое постанывание, не то короткий рык в ответ. Он ставит колено между моих ног, раздвигая их – не рановато ли? – и делает то, что задумал. Запускает прохладную ладонь мне под майку в районе живота, бережно-драгоценно поглаживая, будто я позолоченный или даже золотой скипетр. Ну вот почему, почему скипетр?! Почему не что-либо еще?! Фак… – Где мама? – спрашивает он, стянув с меня наконец майку, но глядя несмотря на это – не смотря на это – в глаза. Поджимает губы, смешно-мило морщит лобик… – Она сегодня работает до десяти тридцати вечера… подменяет одну знакомую… вроде как… - говорю с запинками, снова терпя поцелуи в шею, в ключицы, у груди и в ложбинке между этими самыми грудями. Глажу его по спине и снова завожу руки под джинсы. – Матвей… - вымолвив довольно, запускаю пальцы в его волосы, копошась в них, а сама ловлю кайф, прикрыв глаза и запрокинув голову. Матвей… Матвей… Какое, черт вас всех дери, красивое имя… Сегодня вечером я выкрикнула его довольно громко и, что греха таить, нежно.