Помощь-2 (рабочее)

Ничего. Больше никаких нескольких секунд, больше никаких поцелуев. Теперь… Теперь действительно никаких. Она научится. Научится терпеть эту тягу, научится терпеть чувство неудовлетворенности и горечь внутри, она обязательно научится и привыкнет. Она найдет то, что даст ей забыть о боли. Она найдет то, что займет все ее мысли. Или не что-то, а кого-то. Главное, что она будет пытаться. Главное, что она будет стараться. Дарья вылетает из кабинета, где ее задержал секунду назад еще Матвей, пытаясь завлечь во второй за те полчаса поцелуй, и несется со всей дури быстрым-быстрым шагом к лестнице. Несется так, что слезы буквально слетают со скул и улетают на ветру куда-то там. Они… и холодные текут, и горячие, и горючие. Ей слишком не нужен никто на данный момент, чтобы не обрадоваться тому, что в школе никого практически и нет. А потому – Грудцына быстро залетает в раздевалку, на ходу одевается и выскакивает из учебного здания, так как когда она стоит на одном месте или медленно ходит, слезы неприятно текут по щекам и от этого лицо опухает. А так – незаметно совсем. У нее слишком много причин, чтобы ненавидеть все живое и неживое. Даже этот футбольный мяч, который от парней откатился случайно в нее по дороге. И Даша остановилась, чтобы пнуть его хорошенько. Навряд ли после такого удара парни достанут его с крыши высокого гаража. Ее душа слишком пропитана болью, чтобы передавать сигналы в мозг, если бы она была органом, и чтобы заставлять девушку думать о чем-то или о ком-то. Менее всего хотелось о ком-то. Менее всего хотелось о нем. Менее всего ей вообще хотелось думать. А три месяца назад она могла бы поклясться, что никогда не заплачет из-за парня в принципе. Тем более, от этого чертового чувства, которое она испытывает регулярно изо дня в день, когда видит его. Это… что-то чуть-чуть греющее изнутри, будто мини-батарея; это что-то такое невообразимо красивое, что нельзя описать ни на одном языке мира; это то, что зарождается в ней при одном его только дурацком образе в ее одной только дурацкой голове. А при отсутствии его – то же чувство, медленно и незаметно иногда даже съедающее ее по крупинкам изнутри. Это, как она уже выражалась, чувство обосновывается одним сравнением и никак иначе: «будто от меня кусок оторвали». По-другому объяснить отсутствующую часть ее души она не может никак. И, залетая домой, сразу же бросает сумку на пол в коридоре, пугая мать, заставив ее прийти из кухни. – Даш, ты чего? – чуть обеспокоенно она спрашивает. Но Даша не чувствует ни ее интонации, ни ее внутреннего беспокойства. – Даш… – Ничего, - говорит чуть истерично, резко и лихорадочно снимая с себя сапожки. Чертова молния! Да если бы она была причиной всех бед… Да если бы она стала их решением… – Даша, - мать говорит уже настойчивей и гладит ее по плечу, которое та сразу одергивает. Не надо. Черт, не надо. Не надо этой ебанной показной нежности. «Тебя просто волнует моя личная жизнь, но никак не я целиком», - проскакивает мельком в голове у шатенки. – Дарья, ну что у тебя уже стряслось? – эта женщина не умеет по-другому, ну вот никак не умеет. Точнее, умеет хоть как-то показывать свое добродушие и надоедливость. Хоть как-то. Как-то… Но это почти невозможно заметить, прожив с ней шестнадцать лет, как Даша. – Даша, ну что? – мать постучалась в комнату, как только девушка туда забежала, раздевшись. – Ничего. Иди, - кратко и без толики истерики в голосе, нарастающей истерики внутри. Но тон был настолько холоден, что женщина едва ли не прослезилась, сурово поджав тонкие губы. Тонкие, как будто вырезанные из бумаги. Совершенно не похожие на губы ее, Даши. У нее верхняя была довольно широкой, а форма их как-то интересно окаймлена цветом кожи; нижняя же широкая и пухлая, тоже по краям белесая. Но это, наверное, они так распухли от… От. Она сама знает, от чего. А может, и не опухли вовсе. Черт его разберет. Даша закрывает дверь комнаты на щеколду, садится на кровать по-турецки и заслоняет лицо ладонями. Но что-то… не совсем так. Не лезет. Чаю бы, желательно даже с печеньем, а на кухню сейчас идти – себе дороже. Мать ведь не отстанет. А игнорировать, делать вид, что ее нет вовсе, не хочется. Ничего не хочется. Только порыдать. Немного. В последний раз рыдать хотелось только в шесть лет, когда ее любимая игрушка-кошка потерялась. А сейчас… чувствуется, что что-то другое потерялось. Что-то очень важное и нужное, что-то, без чего пока что она не может. Как с кошкой тогда же. Только кошка нашлась под диваном, а это «что-то другое» вряд ли там будет. Ей кажется, будто она пропитана болью, как губка водой. Ей кажется, что ее боль чуть меньше той, физической. Ей кажется, что если бить в стенку, это как-то утолит жажду разрушать все на свете. Но стене не больно. И шкафу будет не больно. Да здесь вообще ничему не больно. Только сейчас осознает, в какой же мертвой и бесчувственной комнате она живет. Только сейчас осознает, что она хочет быть частью этой мебели. Тумбочкой там или стенкой. Но все места уже заняты. Кому продать душу за желание быть мебелью? Кому в принципе продать искалеченную душу? Не самую искалеченную в мире, может быть, но все же душу весом двадцать семь грамм. Может, чуть больше. Да, определенно больше. Особенно, когда она болит.

***

На следующий день она в школе ведет себя точно так же, как и… как и дома. Особо ничего не говорит, только если попросят. Сидит в наушниках на скучных двух уроках литературы. Ни о чем не думая, просто сверлит взглядом парту, либо доску с заданием что-то-там-прочесть. Куда подевался этот вечный оптимизм – а если уж прямо выразиться, пофигизм – непонятно. И ей до сих пор неясно, как она сумеет выдержать шесть дней в неделю в одной школе, в одном классе с этим парнем. «В конце концов, есть еще куча других людей. И мы же переговорили, значит, пересекаться будем не столь часто. А говорить уж и подавно… Это хорошо или плохо?», - думает она, мыслями пытаясь убить негатив. Да и вообще все на свете пытаясь убить. Это просто надо перетерпеть. Оно уйдет и забудется, если не грузить себя плохими эмоциями. Плохие эмоции – зло, часто еще и влияющее на здоровье. Главное – перетерпеть. А остальное приложится, стерпится, полюбится.