Помощь-2 (рабочее)

– О, - от неожиданности его появления в самый разгар моего самобичевания я даже спустилась со стула с уже довольно легкой лейкой. – А ты что тут делаешь? И тут же вслед за парнем зашла Анна Алексеевна. О Боже. – А тут он, Даш, наказание отрабатывает. Напугал первоклассников историями о поющих по ночам в школьных раздевалках вешалках. Как они вообще в это поверили? – она обратилась с лицом, полным недоумения, к бедному парню. Он лишь плечами пожал, скуксившись. – Ясно. Пусть тогда полы помоет, если он дежурством наказание отрабатывает, - усмехаюсь отчего-то сама себе и отворачиваюсь к шкафу со стеклянными дверцами, чтобы увидеть, насколько мне неловко, судя по выражению лица. – Хорошо, Даш. Дежурьте. И чтобы никаких страшилок! – гаркает на него наша Анна и уходит, цокая невысокими красивыми каблучками. – Не знала, что ты настолько не любишь первоклассников, - усмехаюсь, по-прежнему стоя к нему спиной. – Иди набери воды, ведро в правом углу. Просто прекрасно. Замечательно. Никифоров, не мог завтра их попугать насчет вешалок? Обязательно сегодня. В день моего одиночества и уборки в голове. Грр… Черт, придется терпеть. Хотя одно его присутствие уже неблаготворно влияет на меня, как внутренне, поскольку паникую немного, сама не понимаю, почему, так еще и внешне: щеки медленно алеют. Сколько мы не общались совсем? Кажется, два-два с половиной месяца. Черт. Я уже даже отвыкла. Но и привыкать не стоит, это ведь просто дежурство. Я надеюсь, что просто дежурство, потому что прошлый раз, когда он звал меня просто поговорить, плохо закончился для меня. На его реакцию на все случившееся мне было как-то пофиг. Хотя… только сейчас осознаю, что мне было действительно плевать. – Даш, извини, конечно, что вмешиваюсь, но ты поливаешь стул, а не цветок, - слышу будто из параллельной Вселенной и совершенно ничего не улавливаю из сказанного, кажется. – А? Я поливаю, поливаю, - встаю на стул и тут же поскальзываюсь, благо устояв кое-как на полу и вылив содержимое лейки на парту. – Оу… – Не глупи, - берет у меня лейку, на секунду дольше, чем нужно, задержавшись взглядом на моем лице, а затем, вздохнув, идет хмуро к раковине и наливает почти полную, такую, чтобы я смогла унести. И все в этом жесте было прекрасно, все ясно до невозможности. Внимание… Что-то в голове сильно зашкаливает. Глупость. Тупость. И осознание происходящего, слава Богу, что я его еще осознаю. – Спасибо, - благодарю, несусь к шкафу и наконец поливаю последний большой цветок. Эх. Я была бы рада, если бы на этом было все. Да только еще нужно вынуть все книжки из шкафа, протереть его целиком и полностью, вылизать, так сказать, а потом уже на место ставить в любом абсолютно порядке. Ну что же, примемся. – Ты чего делаешь? – Матвей уставился на меня как на умалишенную, когда я начала книжки выгружать из шкафа на парту. – Просили все выгрузить и протереть шкаф… – А, ну давай. Я домою – помогу, - бубнит, не меняя темпа в уборке. Пфф, кто бы сомневался. Черт! Я уже из-за его присутствия начала в уме выражаться. Он ужасно на меня влияет. Надо поскорее сваливать. – Тшш, давай-давай-давай, - берет у меня из рук аккуратно огромную стопку книг. – Спасибо… - выдыхаю. Все-таки я вам не Нинка, у меня нет силы, чтобы таскать по пять-семь килограмм сразу. А раньше могла, кажется… – Не за что. Остальное я сам, - выгрузив все до единой книжки, Матвей выдохнул с неким облегчением – у нашей алгебраички коллекция не из легких, причем в прямом смысле этого слова – и ушел вытирать доску. Я ведь говорила, что мне нравится протирать пыль? А тут еще и весь шкаф – красота. Пыли много, но в то же время она не выглядит древней, будто здесь никто не убирался со времен его покупки. В принципе, если не замечать Никифорова, я могу продолжить самобичевание. Но на чем я остановилась, уже честно не помню. Вроде на своей меняющейся внешности и душе. Душа вообще может меняться? Наверное, да. У меня же меняется. Как я думаю. Менее всего хотелось бы узнать, что я когда-то стану той, старой Дашей. Хотя ранее, будучи ей, я бы не пожелала себе стать такой, какая я сейчас. Любопытно, правда? Я-то себя знаю. Или почти… Не столь важно. Когда мне Нинка говорила, что любовь меняет людей, то я бы никогда не согласилась с тем, что в лучшую сторону. А теперь… результат налицо. Да уж. А первая любовь меняла в худшую, несмотря на то, что моментами я была дико счастлива. Дико счастлива, дико огорчена, дико нервная, дико некрасивая, дико измученная – меня ничто не красило. Совсем ничто. Даже если бы я оделась как модель или кто-то еще такой модный. Я не знаю, понятия не имею, я не разбираюсь. Ну не казнить же меня за это. Хотя и незнание – грех, но точно не в этом случае. Да. Определенно. Если собрать все эти чертовы грехи, а особенно семь смертных – четыре из них точно погубили мою ауру когда-то давно еще. Давно, да. Закончив со шкафом, я стала аккуратно загружать книги туда. Зато теперь здесь чисто и можно спокойно заглядывать, не боясь чихнуть от переизбытка пыли. – Давай помогу, - Матвей подошел сзади, напугав меня таким… тихим тоном. Резко развернувшись, я не рассчитала силы и уронила книгу по геометрии за одиннадцатый класс ему на ногу. Ой… – Твою… - зажмурил глаза и выдохнул, затем наклонился и поднял эту треклятую книженцию, подавая мне. – Аккуратней. – И-и-извини, - кажется, я уже перед ним вся расстелилась: и «спасибо» там, и «извини». Только «пожалуйста» не хватает. – Ничего, - выдыхает и подает мне учебники по одному теперь уже с особой аккуратностью. У меня щеки от неловкости момента горят. Что-то во мне свербит, говоря, что было бы неплохо еще раз извиниться, но я затыкаю это «что-то» наглым: «Обойдется». – А… - оборачиваюсь резко, пытаясь что-то сказать, он от неожиданности аж книгу из рук упускает, словно песок сквозь пальцы. И… - Ай!.. – Ч-ч-черт, - поднимает учебник по алгебре за шестой класс, кстати не такой уж и тяжелый, и смотрит на меня, дыша как-то неровно. – Извини. – Н-н-ничего… Стоп. Нет, стоп. Это уже было. – Зато квиты, - усмехаюсь. И он тоже. Выходит почти синхронно. Затем на смех пробирает. И тоже синхронно. Это было почти синхронно. Это было почти прекрасно. Это было почти… смешно. Но я смеюсь почему-то. И он тоже. Оказывается, неловкость бывает и такой. А я и не знала. – Да… - выдыхает, проведя пальцем себе по светло-коричневой, как и его волосы, брови. Затем смотрит на меня. Просто смотрит. Без излишней гаммы чувств, без какого-то-там-блеска-в-глазах, как говорится в глупых любовных романах – или не говорится, я такое не читаю, не имею понятия – и даже без какой-то цели. Просто смотрит. И это пугает. Я пытаюсь убежать от этого взгляда, но даже если отвернусь, буду чувствовать его спиной. Я это чувствую. Да что-то я в последнее время много всего чувствую. Все и сразу. Эх, а лучше бы это звучало как каприз… Не найдя лучшего выхода, двигаюсь в сторону и, умудрившись как-то не выбить открытую стеклянную дверцу своим весом, падаю на пол, буквально недалеко от шкафа. – Даша, что ж ты такая неуклюжая, - выдыхает, кладет учебник, который познакомился минуту назад с полом и моей ногой, в шкаф, а сам протягивает мне руку, чтобы поднять. И это я неуклюжая? Ну-ну. То ли от нефиг делать, но скорее всего, зацепившись как-то мыском ноги за стул, на котором тоже покоилась пара-тройка добрых книжек из треклятого шкафа, который я уже терпеть не могу – грр, Матвей плохо на меня влияет – он падает, приземлившись буквально рядом со мной. Ну хоть не на меня, и то спасибо. Да за что я его все время благодарю?! Хотя нет, сейчас я благодарю, как говорит Никита, «счастливый ебучий случай». Арр! Все! Надо завязывать! Перейду от Никифорова в другую школу! Уже даже огрызаюсь… нужно срочно лечиться, да. – Я неуклюжая, говоришь? Накаркал, - выдыхаю, глядя на него, а самой смеяться хочется. Вот так комика. – Да уж, - приподнимается на локтях. – Ты-то не ушиблась? – потирает не то затылок, не то шею, и переваливается, думая, что через меня, а оказывается, что на меня. Но расчет явно был другой. – Немного спиной и ногой, - на секунду смотрю на его лицо, а затем перевожу взгляд на наши животы. Да куда угодно, только не в глаза. А если уж в глаза, то не более трех секунд. Иначе все – его воздействие снова сделает из меня чудовище. – Да?.. – вопрошает в пустоту, не отводя от меня омута серых, как туман, глаз. И лицо опасно-близко находится. Вот так номер. Ох. Надо заканчивать. Определенно надо заканчивать. …с этим… дежурством. Да. – Да. Матвей, - все-таки поднимаю взгляд и встречаюсь с этим омутом. И через меня будто десять тысяч вольт проскочило. Нет, не хочу уподобляться тем романам в книжках – говорю же, не читала никогда – но, тем не менее, ощущение такое. Потому что передернуло очень сильно. Рефлекторно. Я не знаю, почему, черт. – Давай… закончим с этим… и поставим точку… - выдыхаю, прикоснувшись к его плечам, чтобы было оттолкнуть и закончить с моим дежурством и его наказанием одновременно, однако он смотрит так пронзительно, что у меня не получается ничего толком сделать. Но я пытаюсь… пока что… Пока что пытаюсь. А там посмотрим, что будет. Может, он все-таки меня отпустит. – Даш… - выдыхает он резко-устало, да так, что мне лицо обдает горячим воздухом из его рта. А… – Даша, - повторяется он незнамо зачем. Я слышу, слышу, просто как-то отдаленно. Догадавшись, чего он хочет, я выполняю его желание и встречаюсь с ним взглядами вновь. Тебе нравятся… мои глаза? Склоняет свое лицо к моему, закрыв наконец глаза свои, и нежнейшим образом трется носом о мою левую щеку. Эти действия заставляют меня тоже прикрыть глаза, запрокинуть голову и дышать с ним в унисон. Это что-то совсем не то, это не то, что нужно, не то, чего я ждала. Я… я ничего не ждала! Я просто хотела… черт… как быстро меняются желания, оказывается. И теперь я не понимаю, чего хочу, но хочу я точно. Матвей все еще трется о мое лицо носом нежно-успокаивающе, а затем склоняется еще чуть-чуть, чувствую, и прислоняется им к губам и подбородку. Идет ниже – к шее. На шее особо приятно, особенно с левой стороны. Что-то чуть покалывает и щекочет, такое ощущение, будто это в венках, скрытых кожей той или иной области тела, течет что-то невообразимо приятное. Что-то вроде дозы для наркомана. Что-то вроде шоколада для сладкоежек. Что-то вроде заботы для любящего. Что-то вроде… Матвея. Для меня. Он течет в венах, пульсирует и отдает в мозг, постукивая так резко и каждый раз за несколько невероятно долгих секунд все больнее и больнее. Но это приятная боль. Ее можно перетерпеть. Ее нужно перетерпеть. Нужно, иначе, если я не смогу терпеть даже такую, приятную мне боль – меня по жизни затопчут. А от близости этой я уже и так втоптана в пол по самое «не хочу». Не хочу. Не хочу. Ничего не хочу. Только лишь одну маленькую деталь – закончить уборку. А… а можно мне лежа ее закончить? Хотя полы же чистые. Матвей еще ласкает меня кончиком носа и поглаживая рукой мой живот, затем целует с левой стороны шеи, приподнимается и целует в щеку. Сначала левую, потом правую. И так, кажется, несчитанное количество чертовых раз. Как его губы не устают, я не понимаю. Но даже немного радуюсь тому, что Никифорову еще не надоело. И… надеюсь, не надоест. Зато вы не представляете, какой сейчас бред я вам отвечу на любой заданный вопрос. Даже на самый простой. Матвей еще очень недолгое время исследовал мои щеки, хотя мне и казалось, что прошла целая вечность, и поэтому я просто смотрела в потолок с, кажется, самым несчастным выражением лица на свете. Не знаю, почему. Я ничего не знаю. Я ничего не чувствую. Только где-то на задворках сознания, в чертогах разума содержится маленькая и сейчас ненужная деталь – «осознание происходящего». Не уверена, что хочу это осознавать, иначе обернется еще хуже. Не уверена, что вообще нужно возвращаться в реальность. В ней нет счастья. Лично для меня. Лично теперь – нет… И здесь действительно должно быть многоточие, потому что все это пустое – все эти дурацкие улыбки и смешки, вся эта иллюзия счастья и спокойствия, когда внутри медленно разгорается ураган. Вот оно! Я нашла, в чем дело. Это все иллюзия. И улыбки эти дурацкие, и счастье поверхностное – это все пустое. Если уж и возвращаться в реальность хоть на секунду, чего мне не хочется, то можно осознать, что я лежу на полу не под кем-то, кому доверяю и кто мне дорог, а под тем самым Никифоровым, с кем зарекалась больше никогда и ничего после всей той чертовой боли, что испытала пару месяцев назад; если вспомнить, сколько безответности чувствам моим я видела в чувствах его, можно сойти с ума; если попытаться понять сейчас хотя бы, что же я делаю вопреки всему, что наладилось и что дало моим нервным клеткам отпуск – можно сойти с ума. И я схожу. Постепенно. Это все пустое. Это все иллюзия. А истинные чувства я испытываю с душой нараспашку сейчас. И все эмоции выливаются наружу, кроме истерики и слез, которые я сдерживаю по-прежнему в себе. Я не знаю, почему. Я не готова к таким жертвам и откровению при нем. Матвей еще раз целует меня в щеку и уже переходит к губам. Сначала просто чмокает, затем задерживается уже дольше, не то ожидая моей реакции, не то просто пытаясь продлить удовольствие, будто меня сейчас кто-то уведет. И тоже зацелует. Как он. Но нет же. Как он меня может целовать только он и никто другой. Я чуть приоткрываю рот, как говорится в тех любовных романах, наверное, «углубляя поцелуй», и обнимаю его за спину, поглаживая ласково. А он совсем не ласково теперь – он уже как-то более напористо и упрямо. Синонимы. Ой, синонимы. Вот это да. Парень еще немного возится, копошится рукой в моих волосах, взлохмачивая идеальную макушку, слава Богу хоть косу не трогая, после чего, удовлетворившись поцелуем, переходит губами к подбородку, шее, ключицам, грудной клетке, попутно расчищая пространство и расстегивая мою кофту на пуговичках, под которой еще и белая футболка, а под футболкой еще майка. Тоже белая, кстати. Он наконец расстегивает легкую полупрозрачную кофточку и руками поочередно сдергивает ее, оставляя на сгибе локтя где-то, а губами опускается на грудь, скрытую одеждой, но долго на ней не задерживается, – сразу оголяет живот, задирая футболку и майку к чертям легким движениям, целует обнаженную часть нежно-страстно, затем идет еще ниже, там, где еще интимнее. Поцеловав самый низ живота, аккуратно отцепляет ремень, брякнувший пряжкой печально, и задевает ловко пальцами единственную на джинсах пуговицу. А затем – ширинка, после нее же Матвей просто оставляет одежду в покое и поднимается вновь к моему лицу, целует за ухом – это было даже интимнее, кажется, чем живот и грудь – и пронзает мое тело электроударом с помощью одного легкого покусывания мочки. После – берет мои бедра в свои руки и поглаживает, задирает их на свою талию. И откуда в нем столько силы появилось вдруг? И столько смелости!.. Ведь класс-то закрыт не на ключ, а всего лишь дверью. Это тихий ужас. Я лежу с парнем в обнимку в незапертом классе алгебры, на полу валяется пара-тройка книг, открыт книжный шкаф, в котором они, кстати, должны находиться, и обстановка, несмотря на всю неромантичность, становится слишком интимной, настроение – туманным, как туча, а либидо – просто зашкаливающим в диких конвульсиях и желании порвать все к чертям и просто заняться этим. Но что-то не позволяет так резко и бессознательно поступить, а потому – все течет так, как течет. Меньше всего, меньше всего на свете хочется, чтобы в этом неожиданном и самопроизвольном деле что-то пошло не так. Не знаю, может, во мне проснулся перфекционист, или же мне просто этого захотелось. Матвей приподнял мое тело, отвлекающе целуя в шею, и снял кофту до конца, бросив на пол. Следом прикоснулся губами к чуть выпирающей ключице и легонько куснул, чем вызвал еще несколько волн мурашек, терзающих меня бесконечно; задирая футболку с майкой вместе, помяв их руками и собрав сперва на груди прежде, чем снять, он вдруг остановился. Мне показалось, что я уже начинаю вновь осознавать реальность, но показалось всего на секунду – затем Никифоров просто-напросто снял эти вещи с меня и приблизился к шее, обнимая руками за талию и поглаживая одной из них живот. И пока я млела под поцелуями, спускающимися от шеи до ключиц и ниже, мои чертовы руки вытворяли что-то, не передавая никакого сигнала в мозг. Кажется, совсем не соображаю. Кажется, я избавила его от вязаной кофты на пуговицах. А сейчас избавляю от белоснежной рубашки – пуговичка за пуговичкой, петелька за петелькой. И, наконец расстегнув, спускаю ее довольно резко к сгибу локтей, попутно целуя парня. Я не соображаю. Я ни черта не соображаю. Но я хочу вот так – не соображать, потому что я уже устала думать обо всех и вся. Хоть немного, хоть на минуту, дайте мне побыть безумно счастливой. Правильно говорят, что блондинки живут счастливее – они ни о чем не думают, потому что просто не могут этого делать. А я могу, но… это такая дрянь. Спасите меня, пожалуйста. Он выдыхает жаром мне в ухо, когда я запускаю ладони в задние карманы его брюк, и целую в шею пылко. А его реакция меня радует. Очень-очень, ага. И то, как он поцелуями проходится по животу, а после стягивает с меня джинсы неспеша, оглаживает мои бедра, вновь закинув их себе на талию, тоже радует. Кладет руки мне на плечи, зубами опускает лямку лифчика сначала одну, потом вторую, и кусает уже за шею, следом за мочку уха. Выдох. Раз-два-три. Руки уже совсем не слушаются здравого смысла и не понимают, что такое хорошо, а что такое плохо, и поэтому тянутся к его тугому ремню, аккуратно расстегивая и бренча пряжкой. После – расстегивают ширинку и правая лезет туда, совершенно не зная, что творит и зачем она это делает. Но этим действием я вызвала жаркий выдох себе на ухо и укус за мочку. А уже после этого я мало что помню, так как мои глаза просто отказывались открываться. Но я чувствовала, как с меня стянули нижнюю часть туалета, чувствовала, как мои ноги, итак дрожащие отчего-то, закинули вверх, и они чисто автоматически обняли объект вожделения. Затем – просто какие-то небольшие искры, будто мне сквозь опущенные веки тысячу вольт пропустили. И заботливые жаркие губы, терзающие мои с какой-то особой силой, и пальцы, которые прошлись от шеи до пупка, а дальше – по бедрам, и поцелуи эти бешено-неспокойные, будто спрашивающие что-то. Когда я пересилила себя и смогла открыть глаза хоть немного, я видела лишь потолок, а ниже, у моего живота, парня, целующего все, что можно и все, что нельзя. Точнее, то, что целовать не велено, он даже пальцем не тронул пока что. Падая в пропасть, не забудь захватить с собой зонтик, чтобы наслаждаться этим полетом. А я взяла даже больше – я взяла парашют, чтобы над этой пропастью взлететь и снова упасть, когда закончится ветер. Но этот ветер так приятен, щекочет щеки, и что-то еще… Матвей делает движение. Раз-два-три. Его толчки, не особо резкие, но чувственные, равны таким же чувственным скольжениям его губ по губам моим. А потом, скажу вам, с каждым его новым движением внутри, у меня перед глазами снова проскакивали искры, хоть с открытыми, хоть с закрытыми. Тысяча вольт, вторая, третья… но я жива, жива пока что. Эти удары я готова переживать до тех пор, пока мне хочется жить, а ток – это постоянное движение, непрерывное, так же, как и этот момент сейчас. Я чувствую губы на своей шее, переходящие мимо ключиц, даже не коснувшись их, к ложбинке между грудями. А потом и к самим грудям, скрытым плотной тканью лифчика размера В. Он не снимает его, не торопится, кажется, никуда. И ощущение, будто даже земля перестала вертеться вокруг Солнца. Словно все в один миг остановилось. В мире пауза. Ничего не происходит, ничего не происходит… Только в нас все еще есть жизнь, мы, кажется, последние живые в этой Вселенной. А в параллельной Вселенной все по-другому… «В том темном месте, где ты когда-нибудь будешь, Я слышу твой крик, и я посылаю тебе огонь!», - почему, почему мне именно сейчас вспомнилось это? Наверное, это все из-за тех чертовых искр электричества перед моими глазами. Еще толчок. Сорок шесть, сорок семь… я перестала их считать. Да и, спрашивается, как такое можно считать в такой момент, притом получая от этого кайф? Я считала не их, я считала разы, когда меня прошибало током и появлялись эти чертовы искры. И поцелуи… и поцелуи во время этого тоже могли вызвать у меня невероятный фонтан ощущений, сгусток смешанных чувств, набор эмоций, если они приходились в какое-либо особое место. Например, в левую ключицу. За ухом. В левую сторону шеи. И укусы. Легкие покусывания тоже приносили мне нереальные, зубодробительные ощущения, и поэтому из меня вырывались вскрики-стоны. Он еще немного подается бедрами вперед, пересиливая собственные чувства моими, доставляя мне удовольствие. У меня вдруг не то, что планета остановилась, остановилось все живое, даже ветер и огонь. Не остановился только Матвей. Вскоре до меня дошло, что эти застывшие и сверкающие безустанно искры вызваны каждым движением его бедер, а потому – мне нужно было узнать, что с ними станет, когда я буду на пике. И вскоре все застывает, даже сам парень, сделав еще несколько толчков, чтобы и у него были эти чертовы искры, отстранился, шумно дыша и пару раз ахнув. Я поняла, кажется, на что похожи эти искры. Это фейерверк. Взрыв тысячи чертовых – только не электрических – искр, фонтан из огня. И этот фонтан предстает перед моими глазами, хоть я их и зажмурила до боли. Меня выгибает непроизвольно, радугой, в груди сильно жжет, а изо рта вырывается нечеловеческий полустон-полувскрик. – Даша… - парень нависает надо мной снова, выдыхает мне сначала в ухо, а потом в лицо, и целует в губы смачно-лениво, таки липко и благодарно даже немного. Что ж.