Помощь-2 (рабочее)

День медленно близился к обеду, а уроки в сознании школьников и вовсе не имели никакого значения. Кто-то был голоден, кто-то – уставшим, кто-то просто занимался своим видом, отстраненно показывая, что ему на все и на всех наплевать. Так бы и продолжалось даже с точки зрения Дарьи, но сейчас выходило совсем плохо думать о чем-то совершенно ином. Обстановка в кабинете была настолько напряженной, что и дышать-то было затруднительно, будто ей вокруг шеи повязали веревку и медленно ее затягивали все туже и туже, не оставляя кислороду доступа. Черт, да она была бы просто счастлива, если бы это напряжение проходило в любом другом кабинете, но… нет. Это был кабинет Регины Леопольдовны – директрисы, которая внезапно посреди перемены между четвертым и пятым уроком вызвала ее к себе. Напряжение нарастало, натягивалось, будто тетива лука, и не хотело уходить вместе с молчанием, нагнетающей тишиной. Наконец Дарья не выдержала, рот самопроизвольно открылся и оттуда так же самопроизвольно полез чуть ли не выкрик: – У нас проблемы?! – судя по ее выражению лица, она была готова лопнуть, но только не разрыдаться от безысходности. Директриса все еще сверлила ее взглядом, но теперь в них проскользнула маленькая победа, наверное, насчет того, что она первая подала голос и ей не пришлось начинать беседу самой. Затем повертела ручку в руке, облизнула губы, накрашенные яркой коричневого оттенка помадой, и выдохнула, опустив-подняв голову. – Кажется, что так? Может, я просто вызвала тебя похвалить? – Вы всегда так смертельно смотрите на хороших учеников?.. – дерзит она неосознанно, вжимая шею в плечи еще больше. – Нет, ты права, у нас проблемы, - неожиданно усмехается, медленно разговаривая будто специально, и снова опускает взгляд на свой стол, за которым сидит, тут же поднимая его к ученице, явно в чем-то провинившейся. Еще несколько минут напряженного молчания, которое, как показалось за время их небольшой беседы, растворилось и не должно было возвращаться. Снова эта тетива лука, которая внутри Даши скоро натянется до предела и либо лопнет, заставив ее вспотеть и разрыдаться, либо закричать с выстрелом чего-то в стенки ребер. – У нас проблемы?! – орет она снова в истерическом припадке, выдыхая с трудом. Взгляд директрисы снова сквозит маленькой победой, после чего она опять повторяет жест: повертела ручку в руках, опустила-подняла голову и выдохнула. Кажется, будто это бесконечный алгоритм движений, целью которого является довести девушку до нервного срыва или припадка снова. Нервов и так в последнее время не хватает. – Да, Даша. Да, поэтому мы сейчас будем их разбирать, а потом решать, ведь нельзя оставить их просто так, - встает, подходит к двери недалеко от бедной девушки, и зовет кого-то. Эту немного ленивую походку, эту сумку с черепом и браслет она узнает где угодно. Только сегодня он выглядел еще более лениво, чем всегда: рубашка, расстегнутая на две верхние и одну нижнюю пуговицы небрежно болтается, хотя обычно заправлена в брюки, которые сегодня заменяли черные красивые джинсы, в коих ходит он не так часто; на шее повязан такой же небрежно болтающийся черный галстук, горло которого растянуто до невозможности специально, на плече висит сумка, ремешок которой парень поддерживает тремя пальцами. На безымянном пальце серебряный перстень. И как она раньше его не замечала?.. – Проходи, присаживайся, - и снова садится Регина в свое привычное кресло за свой привычный стол. Шатен поправляет волосы и нехотя садится, а Даша выкрикивает в который раз непроизвольно: – У нас проблемы?! – Да. Вернее, я так думаю. Будем разбираться или молча сидеть? – Да! – истерика накатывает на нее волнами, и Дарья уже не может разговаривать спокойно. – Вчера я ушла с работы в половине четвертого. Как мне доложили, тебя и, кажется… Матвея? – она указала ладошкой на сидящего сзади Даши парня, он кивнул. – В пятницу видели в кабинете алгебры нечто весьма и весьма… интересное. – У нас проблемы?! – уже срывается на крик еще больший, так и стоя с выражением лица а-ля «я сейчас лопну от ожидания». – А вы, Регина Леопольдовна, журналист, что находите всегда что-то интересное? – лениво отзывается Матвей, развалившись на стуле так, как ему хочется и наплевав на правила приличия. – Молчи уж, любовничек, - когда она сказала это, у Никифорова вытянулось лицо, а Дашино же выражение поменялось несильно: только выпученные глаза и чуть приоткрывшийся рот, но в любой момент та все равно могла лопнуть. Выдержав минутную паузу, директриса продолжила, проведя ногтем по лбу. – Так вот. Кое-что весьма интересное и весьма занимательное, но, как ни крути, запрещенное, аморальное, я бы даже сказала, - облизывается, со злостью глядя на школьников. Пока еще она не сообщила то, о чем они догадываются, напрямую, Матвей потянул Дашу за локоть и усадил на стул рядышком, сглатывая вставший в горле ком. Молчание вновь неприлично затянулось, а потому – Никифорову пришлось дернуть Грудцыну за край кофты едва заметно для чужих, директорских, глаз, для того, чтобы она вновь сорвалась, высказав вечное: – У нас проблемы?! – Большие, да, - директрисе словно по барабану была истерика девушки. Снова привычные жесты: ручка, голова, губы. – Мне доложил мальчик из седьмого класса, который в тот день задержался на дополнительные занятия по биологии, что, проходя мимо кабинета, в стекло видел вас обоих, как вы одевались там. Что ты, Даша, поправляла волосы, одергивала кофту, а Матвей застегивал рубашку, лохматый точно так же. У меня подозрения, да и у мальчика тоже. Чем вы там занимались? – сощурив глаза слегка, она облизнулась снова. Этот жест Даша почему-то расценила как кровожадность. Людоедка, кажется, эта Регина. Давно подозрения были. В этот момент хотелось оказаться панически невинной и девственной, хотелось вернуть момент назад и предотвратить то, что было, и в то же время не хотелось; эти нормальные желания сейчас Дашу так раздражали, что она себя не узнавала ни капли. Это все нереально, неправда все это, это не происходит сейчас, это происходит не с ними, если происходит вообще. Эти эмоции даже изменили ее переполненное негодованием выражение лица, заставив губы дрожать, руки – потеть, а голос предательски сесть до самого тихого шепота. Она лишь прошептала одними губами, глядя в стену слева от директрисы: «У нас проблемы…», и это теперь имело утвердительный оттенок, а не вопросительно-истерический, если такой бывает вообще у кого-то еще, кроме нее самой. Минутой раньше оказаться бы, а лучше – часом, чтобы предотвратить свои дурацкие вопросы о проблемах у них, поскольку это действительно так. Лучше бы ее из школы выгнали! Лучше бы Матвея кастрировали! Лучше бы ее выпороли железным кнутом, да что угодно, только не то, что есть на самом деле. Простое желание, почему же оно никогда не исполняется. Ни у кого, никогда. Но почему-то сейчас дико хотелось смеяться этой проблеме в лицо, злорадно и истерично, как она может. И как она хочет. С минуту, а может, длиною в вечность, эти мысли роились в голове, как стадо пчел взбешенные и панические. А после – до нее донесся голос, такой уверенный в себе, пытающийся наивно звучать жалко, и сладко-низкий. Относительно низкий. Верхний баритон. – Регина Леопольдовна… Я б не сказал, что вы мне поверите. Я в этом нисколько не сомневаюсь, но дело в том… - он прокашлялся, опустил голову и поднял, не глядя директрисе в глаза. – Я остался после уроков, поскольку меня наказали, спросите у Анны Алексеевны. Она меня оставила за то, что я пугал первоклашек от нефиг делать, - его лексикон все-таки отличается от Дашиного. И всегда будет отличаться, как бы она ни меняла его. – Нас поставили дежурить вместе, в наказание мне. Ну, а мы с ней, как-то так получилось, что… - на секунду можно было подумать, что он серьезно расскажет все. Идиот. Правда – это, конечно, хорошо, но сейчас навряд ли. Обоих выгонят нафиг, черт тебя дери! – Поссорились там. Она уронила мне на ногу книгу, я начал кричать. Ссорились, бегали друг за другом и друг от друга. – А как же одежда? – на секундочку так уточнила она как будто между прочим. – Да вы мне все равно не поверите. – Я очень постараюсь, - она сложила руки на столе, словно первоклассник, и пристально поглядела на Матвея. И как же ты теперь отмажешься, любовничек? – Она начала махать кулаками, обзываться. Я тоже. Ну, тоже обзывался, не буду же я ее бить, - успокоил он присутствующих, хотя по-моему волновался только сам. – Даша мне порвала рубашку с психу. Ну, как порвала… Резко расстегнула, отчего одна пуговица отлетела. Я в отместку взял ее за косичку и растрепал все волосы. Ну и пошло дальше… Короче, успокоились только минут через десять, может, больше, - выдыхает и смотрит на Регину такими честными глазами, каких никто в жизни представить не смог бы. – Знаю, вы не поверите, но постарайтесь, как и обещали. Директриса долгое время смотрела на учеников таким злобным взглядом, что школьный завуч, зараза такая, обзавидуется. Теперь место самого злого и ненавидящего взгляда уходит от нее и достается по праву директрисе. В конце концов у девушки снова сдали нервы и она, держась обеими руками за край стула, на котором сидела, как за спасательный круг, выкрикнула громче прежнего: – У нас проблемы?! – Нет. Уже – нет. Но еще одна такая «драка», - она показала пальцами жест «кавычки» и кивнула на выход. – И я вам, голубки, устрою классный полет из этого учебного заведения. И чтобы об этом больше никто не знал. Уходите отсюда на уроки. Мигом смывшись из кабинета директора и все еще не веря, что она не поверила, но отпустила их, школьники с облегчением выдохнули. Дарья скатилась спиной по стенке рядом с дверью в кабинет директора и прикрыла блаженно глаза, поправляя передние пряди волос. – Ты как? – спросил он как-то обеспокоенно, что совершенно не вязалось с его натурой и видом сегодня точно уж. – Нормально. Не знала, что ты так сочинять умеешь, - улыбается чуток и встает, хочет уже уйти, но ее тут же дергают за запястье назад не слишком сильно. – Ч-ч-что?.. – Поблагодарить не хочешь? – это не было сказано высокомерно, не было уверенности в голосе, это звучало как простой ни к чему не обязывающий, кроме ответа, вопрос. И это было странно. Так, наверное, только он и умеет. – Может, и хочу… - втягивает в себя щеки и поднимает на Матвея глаза. – Спасибо. Правда. Он закусывает губу, смотря на нее почти что так, как тогда, в кабинете, только… Только без страсти, накрывающей с головой. А та нежность и непонятное желание чего-то осталась, как будто и не уходила от него никуда всю жизнь, что он ее знал. Никифоров, не отпуская ее запястья, чуть тянется к ней, уже успев прикрыть глаза, но получает лишь торопливый «наотебись» поцелуй возле уголка губы. А затем, едва успев глаза открыть, видит убегающую от него как от пожара Грудцыну.