Помощь-2 (рабочее)

Вы хотите сказать, что это ненормально – вот так вот стоять у стены и биться о нее головой? Поясню: у меня нет идей. У меня нет идей, что делать дальше. Что вообще делать со всей этой гениальнейшей ситуацией, в которую я попала. И, кажется, по собственной воле продолжаю в нее проваливаться чуть ли не по самые уши. Интересно, есть ли способ более гуманный? Голова уже болит. Покопаться в себе? Нет, не вариант, опять придется все сносить с полочек, а потом заново расставлять, протерев пыль. Сесть, лечь и подумать? Нет. Нет. Не хочу. Дайте яду, все проблемы решатся. Кстати… Почему бы и да? Интересно, а с пятого этажа возможно разбиться? Ноги сами несут к окну, медленно, а затем я открываю его и привстаю на носочки. Черт бы побрал, мамань, почему тут такие высокие окна? А почему я такая низкая? Ох ты ж. Мамань, в который раз клянусь, на фотографии мой отец был метр восемьдесят пять, вы же не шибко выше меня. И почему я ни на кого из вас не похожа? Ни внешне, ни внутренне. Хотя, черт его, впрочем, знает. Я еще пытаюсь вытянуться, припрыгнуть, чтобы глянуть на высоту и примерно – честно говоря, тупо из любопытства – измерить болевые ощущения того, кто падал с пятого этажа. Черт, рост маленький, окно огромное, подоконник высокий. Я схожу с ума. Еще одна проблема. В конце концов нахожу маленькую табуреточку и привстаю на нее. Даже так не видно. Забираюсь на подоконник и сажусь на него, согнув одну ногу в колене. Вот блин. Одного я точно изменить сейчас не в силах – темнота на улице кромешная, не то что у меня в комнатке: тепло светит светильник, освещая квадратные метры, мебель и прочее. Даже красиво отделанный потолок. Эх, он выше меня… Да что там говорить, даже пятиклассники выше меня. Помню, где-то у меня был детский метр, потом мы его убрали и поклеили сюда новые обои. Ладно, сейчас найдем, я уверена, что детский – как раз для меня. Только опускаю ногу, придерживаясь за выступ стены, так как подоконник в нее входит, не выпирая, и слышу скрип двери, до этого никогда не скрипящей, кажется. – Даша?.. – моя Мария Сергеевна застыла в проходе в своей любимой ночнушке с овечками. Так и я обомлела. Мы сверлили друг друга ничего не выражающими взглядами несколько бесконечно долгих секунд, а затем она аккуратно зашла, встав к двери спиной и наощупь закрыв ее. – Даш, ты… Что с тобой случилось? – Нормально все, а что?.. – так, стоп, что этой женщине взбрело в голову? То я лесбиянка, то я лесбиянка в квадрате, имеющая парня, теперь это. – Даша, ты… с Матвеем поссорилась?.. – знала бы ты, что мы с ним даже не мирились, мам. – Н-нет. – Не стоит так переживать, успокойся, - она медленно стала подходить ко мне. – Не волнуйся, все будет хорошо… Не сейчас, но будет рано или поздно… Реализм – вещь все-таки хорошая. И тут в голову стукнуло, как все это выглядит со стороны. Эй!.. – Я же просто посмотреть, - о, второй раз говорю то, что думаю. – Мам, я не собиралась прыгать. – Слезь, - она резко подбежала и дернула меня за руку. Я же так ноги попереломаю, я ж карлик. – Мам! Я не собиралась прыгать, я просто сидела и думала! Я клянусь тебе! – эту женщину не победить. – Не врешь? – она будто выдохнула, но не до конца. – Клянусь всеми дисками и альбомами Sum 41! Я жить хочу еще. Рыжая, оправив свои лохматые волосы, подстриженные под каре, выдохнула и в следующую секунду обняла меня. Вот это поворот. Не помню, чтобы кто-то так кидался ко мне на шею. Вообще не помню, бывало ли такое на Земле хоть раз. Давай рванем на Плутон? – Мам, нормально все, - пытаюсь ее обнять в ответ, чтобы отойти от шока, но руки не слушаются и едва касаются ее спины. Она отстраняется, вздыхает, подходит к окну и закрывает его. – Ну мам… – Если утром обнаружу, что тебя нет, считай, что меня нет тоже, - тепло улыбается, тряхнув рыжей шевелюрой, апельсиновой даже, и выходит из спальни. Ох уж эти мамы… Хотя выглядело и вправду подозрительно. – Так… Метр!

***

Школьные будни после тяжелых выходных, кажется, из-за самобичевания они стали еще тяжелее учебы, и не предвещали ничего хорошего. Ну ладно, хорошо. Самобичевание все равно не помешало мне выспаться, проделать все утренние процедуры и бегом направиться в школу. К моему огромному сожалению – вряд ли – я опоздала и зашла в здание уже тогда, когда пятнадцать минут первого урока уже прошли. Идти смысл есть? Идти смысла нет, как нет и смысла придумывать нелепые оправдания, в которые все равно никто не поверит. Даже я сама. А потому – лучше прогуляюсь и не буду канифолить свой и так исканифоленный мозг. Мимо второго этажа. Все так тихо и благоприятно, что даже хочется продлить этим мученикам урок. Интересно, Нина в школе? Кажется, у нее сейчас должна быть информатика, а это в кабинете тридцать три… коровы. Да, тридцать три коровы. Подхожу к нему, так как он буквально в двух шагах¸ и осматриваю в стеклах, которые служили вместо стен, девятый класс. Среди знакомых мне рыжих, кучерявых, каштановых, ежиков, блондинов и прочих волосяных масс я не увидела ту, которую искала. Жаль, значит, не одна я сегодня сплю. Хотя, о чем это я? Это же Нина, она скорее съест суши (я помню ее отравление) и покроется красивыми белыми и красными точечками на ближайшую неделю, будет чесаться, чем проснется к первому уроку добровольно, а не из-за контрольной или чего-то еще суперважного. Хмыкаю и медленно иду назад, смотря под ноги. Может, вообще лучше пойти и прогулять все уроки целиком? Надоели. Дудки. – Грудцына, ты арестована, - слышится мне знакомый голос, когда я прохожу как раз мимо кабинета русского, где сидит наш класс, благо, все слишком заняты диктантом или чем-то наподобие того. Фиг знает. – О, за что? – поднимаю взгляд и встречаюсь с омутом туманных серых. Боже. Они сведут меня с ума когда-нибудь. – За прогуливание уроков, - подходит с улыбкой и обнимает меня, дыша в шею ровно. Я бы не хотела сейчас посмотреть сквозь стекло на свой класс, но я посмотрела, и чисто случайно наткнулась на мирно пищущего, как и все остальные, Матвея. Он… красив в профиль. – Ты сегодня свободна? Сходим в кино? Внезапно учительница делает перерыв и пишет что-то на доске, Матвей же в перерыве между ее словами и чирканьем мела по доске вертит ручку между пальцев ловко-ловко, а потом, кажется, просто обводит взглядом класс и смотрит в коридор. Обалдевает, видя, что я там стою и с кем я стою. В обнимку. Черт. Ручка перестает проскальзывать между пальцами, беспорядочно вертясь, и ломается вмиг в его ладони. Ого. Не знала, что так можно за секунду надавить, хотя пластик вроде крепкий. Смотрит, буквально сверлит, а после – меняет злой взгляд на осторожный, будто боящийся навредить всем, кто под него попадет, вздыхает глубоко и снова возвращается к диктанту, достав из пенала вторую, запасную чиркалку с чернилами. – Н-не знаю, может, - я не в силах отвести взгляд. Это выше моей мощи. Это выше всего, что связано со мной. И неудивительно, что нашлось что-то, что снова выше меня!.. – Даш, - он холодно отстраняется, не отпуская талии, и вдыхает, будто решаясь говорить. – Кажется… – Не кажется, - и это я сказала?! Я, мямля? – Прости, - усмехается он как-то грустно и следит за моим взглядом. – Кто это? – Моя вечная головная боль, к которой я уже некоторое время испытываю нечто манящее и теплое… - чуть не заикнувшись, говорю, выдыхая, показывая, что сдаюсь и больше не играю. – Знаешь, ты похож на него… – Чем? – Глазами… И волосами… И еще чем-то, может, совсем чуть-чуть смехом, но никак не нежностью, - снова выдыхаю. Черт, жаль даже, ему ведь обидно, а я такая вся из себя влюбленная… Звучит до невозможности глупо, а оттого смешно. Ох. – Он совсем черствый? – пфф, не то слово. – Да, есть такое. Но он… манит, - все, теперь отвести взгляд точно выше моих сил. – Понимаю. Не унывай, - подмигивает, грустно улыбаясь. Да, вот он теперь точно непохож на него. Внешность – такая ерунда, теперь мне ясно, что это два абсолютно разных человека. Может, мы с ним разговариваем теперь даже в последний раз. И с ним охота разговаривать даже сейчас, тогда как с Никифоровым ни при каких условиях. Никифоров безвольное ничтожество, тогда как Тимофей готов принять все так, как есть на самом деле, другой все гонится за прошлым, пытаясь вновь состыковать его с настоящим и нагло вписать его туда. Черт, да почему люди разные? Лучше бы были все как один, как инкубаторские. Он целует меня в щеку, как я замечаю, под пристальным взглядом Матвея, отчего у него ломается в руке так же мгновенно еще и карандаш. Я не… Я не хочу тебя видеть, но я упускаю что-то ради тебя самого, тогда как ты для меня не можешь пожертвовать ничем. Тимофей уходит, махнув рукой, с той же немного кислой миной, и растворяется в стенах великого коридора идиотской школы. Это было что-то на грани несерьезного расставания. Мне чудится в уме, что это на мне еще обязательно скажется, возможно, даже не в самом лучшем случае.