Безбилетница
14 февраля 2015 г., 01:11
Примечания:
Фразу "Смотрит на нее, как будто она со вкусом решения всех проблем." нужно увековечить на моем памятнике у гроба. Да.
Nautilus Pompilius – Матерь богов - особо. И снова, да.
Shinomiya Natsuki - Orion de Shout Out - в конце особенно.
Я меняю свое мнение. Вот это самая длинная часть.
Издевательство, чистое издевательство. Как учителя вообще допускают такое моральное насилие в школе, или сами же сторонники экзекуции? Нет, ну вы скажите, какой нормальный парень будет так делать?
– Ну родной… - хнычу, пока меня пытаются утащить в раздевалку для девочек. Нет-нет, ничего пошлого, просто кое-кто не хочет, чтобы я прогуливала физкультуру. – Я не хочу-у-у…
– Пофиг, пошли. Я тебе сейчас спортивный костюм с жопы до глаза натяну!
Ого. Так вот какие вы нежные, господа. Хотя, о чем это я? Я ж не девочка, я макака, со мной нежничать не нужно.
– Ну Никитка, - упираюсь уже ногами о дверной косяк снизу, лишь бы не входить в раздевалку. – Никит, у меня сил нет, а у нас волейбол сегодня…
– Давай-давай, растрясешь жирок. Ну все, - возмущается, когда получает от меня подзатыльник, и хватает меня за талию. Вверх!
Возмущаться бесполезно, сами догадались, наверное. А потому – он заносит меня в раздевалку, ставит на пол и, кинув сухое «я жду снаружи, не выйдешь – буду бить», уходит за дверь. Э-э-эх, ну вот и что с ним делать?
Выуживаю из сумки физкультуру, медленно раздеваюсь и натягиваю вместо школьных брюк шорты, которые вообще опасно носить с нашими-то пошляками. Я, конечно, не входила в их список самых сокровенных ночных дрочевок, но задница у меня есть, а по мнению Королева «клевая, сочная, так и просит ремня». Эх! И еще раз: эх!
Либо я сама виновата и мне не стоило тянуть с переодеванием настолько сильно, либо Никита нетерпеливый. В следующий момент он тупо зашел, ни слова не говоря, ожидая, видимо, что я просто тут отсиживаюсь и никуда не иду.
– Просто феерический мудак! – кидаю в него майкой, прикрывая руками якобы грудь. Ну, как «якобы»… ну, как «грудь»… Короче, что надо прикрыть, то и пытаюсь.
– Прости-прости, - он прикрывает глаза рукой, стараясь не смотреть на меня, и хочет уже выйти.
– Майку!
Так же вслепую кидает мне и хлопает дверь.
Быстро натягиваю маечку с медвежонком, скорее предназначенную для дома, чем для школы, и выдыхаю. Не дай тебе Бог Королев еще раз решит зайти, ну его в баню.
– Женщина, ты там долго еще? Я вообще-то должен сейчас дома быть.
– Как я тебе завидую! – фырк. Фырк-фырк. Фырк-фырк-фырк. Хе-хе.
Выхожу из раздевалки и иду быстренько в спортзал, все равно уже сбежать не успела, так не идти же напролом. Этого чердака проломить не получится, как ни крути.
– Десятый «Б»! Играем с девятым «А» в волейбол. Селезнев освобожден, так что давайте, - она собрала две команды, при помощи мальчиков поставила сетку в центре спортзала и приказала начинать.
Все. Вот теперь точно апатия охватила. Ничего не хочу, заберите меня домой. Хоть к себе, хоть ко мне, а можно просто выйти из школы и мне сразу станет легче. Честное пионерское. Клянусь. Может, притвориться больной?
Однако и притворяться не пришлось. В девятом «А» кто? В девятом «А» Нинка! А с ней вообще опасно играть, она звереет моментально, а потому – у вас никаких шансов несмотря на то, что ее рост едва ли выше моего. Сила есть, ума хватает – как-то так.
Пять минут, десять… это так нудно и это так долго, зато я мастерски уклоняюсь от мячей. Лениво, но мастерски. Нинка пасует один раз, второй, отбивает, рычит в перерывах между мячом, фыркает, остается только для еще большего найдмера пар из носа, как у быков; еще пас, еще и еще. Подача, подача, еще одна… Я ж говорила, что бесполезно, вам ее фиг победишь.
В следующий момент, пока я, лениво оглядываясь по сторонам, перевожу секундно взгляд на девятый «А», замечаю только разъяренный взгляд Нинки, как она эпично подлетает, картина прямо-таки хоть фотографируй и в рамочку ставь эту победу, а когда оцепенение прошло, все стало так же быстро, как должно, и мяч успешно полетел мне в ногу, я даже сообразить не успела.
Сообразить – не успела, среагировать – не успела, отвернуться – не успела, только отлететь-то и смогла на пару метров по деревянному полу. Твою налево. Знала же, что не стоит идти, обязательно что-то случится. Либо я вырублюсь, либо меня вырубят.
Ну как, вырубят.
– Дашка, извини. Сильно больно? – ой, лучше бы не открывала глаза – притворилась спящей. А что, дома не высыпаюсь, так хоть тут, хе-хе-хе.
Надо мной склонилось несколько людей, кто-то, глядя с беспокойством, кто-то – с любопытством. А что, нравится кровь и мучения? Мне тоже. Кому череп проломить?
Обращаться к Лазаревой. Она это мигом.
– Нормально, - привстаю не без ее помощи и помощи пары парней из, кажется, ее класса. Понятия не имею. Это понятие имеет меня. – Ай… или нет, - аккуратно пальчиками шарю у себя по плечу сзади, по тому, на которое падала и на котором проехалась. – Заноза, кажется. И нога болит немного…
– Прости, малышка, - кажется, она искренне раскаивается, потому как даже забрала волосы в хвостик, чтобы не мешались по дороге к медсестре. – Тебе вообще лучше в волейбол не играть…
– Согласна, - обнимаю ее за шею, и мы медленно, но уверенно топаем. – Особенно с тобой.
– Одноклассники-то пофиг, мне их не жалко, ни твоих, ни своих, а вот ты, - выдыхает и уверенней идет, ведя меня чуть быстрее. – Нормально?
– Ну, болит прилично.
– Да я не о том, - сплевывает в воздух и ведет меня дальше.
***
«Впрочем, ничего серьезного»?! Что значит «впрочем, ничего»? И что значит «ничего серьезного»? Я вообще-то тут как бы с трудом хожу. – В общем, Нина, доведешь ее до дома? – Не могу, - а?! Когда это Лазарева отказывалась уйти из школы? Да еще и посередине урока?! – У нас через пятнадцать минут контрольная. А, ну вот и оправдание. – Тогда пойди и попроси кого-нибудь помочь ей. Лучше из ее класса тогда уж, раз у вас контрольная, - м-да, лучше некуда. – Поняла, - Нинка понимающе кивнула и приобняла меня, присев на корточки перед кушеткой. – Даш, я пойду. Не обижайся. Ну да. Привычное «не обижайся», «не скучай» и прочие отмазочки, лишь бы побыстрее свалить. Я бы фыркнула, но это же Нина, а значит, судя по ее блеску в глазах, она говорила с искренним сожалением. Ладно уж, ничего, со всеми бывает, прощается. Медсестра приложила к моему синяку лед, а после – аккуратно иглой вытащила занозу из плеча. Больно, кстати, плечи-то тебе не пятка, чувствительные. Спустя еще пять минут, которые я отсидела со льдом на ноге и саднящим плечом, в кабинет наконец кто-то постучался. «Тук-тук, помощь вызывали?», - именно с этой фразой туда зашел Никифоров. Правда, в его словах было мало радости, скорее больше уныния и печали. Ну и почему он? Если сам вызвался, то не был бы так грустен и безразличен, а если его заставили, то он бы был еще более холоден. Так, уже интересно. И почему с этим парнем все так сложно? А ведь кажется не таким уж трудным человеком. – Отлично. Проводите ее домой, сама она никак не дойдет. Сухо кивнув, Никифоров подошел ко мне и с необычайной легкостью взял на руки. Ага-ага, как при таком маленьком росте много весить. Он выше меня, да чего там, даже количество людей, имеющих жабры, выше меня… По дороге заскочив в раздевалку, одевшись наскоро, он так же молча помог мне натянуть на больную ногу – о, как банально! – сапожок, застегнул его и понес дальше. Нет, серьезно, на качка он тянет точно так же, как я на баскетболистку, (при плохой игре в волейбол) я что, реально для него мало вешу? Обидно. Хотя не хотелось бы, чтобы он надорвался по дороге и уронил меня, м-да. Обычно все ноют, что они толстые при своих-то сорока пяти кило. А я что? Я с весами не дружу, я им не верю. У человека не может быть постоянно одинакового и совершенно точного веса. Вся дорога была скучной и молчаливой. Время до моего дома в среднем – двадцать минут пешком (десять на машине, автобусе), а такое ощущение, что я живу где-то на Северном Полюсе. Медленно, как патока, идет время, люди рассыпались, образуя не толпу, как это обычно бывает, а какую-то серо-черную массу с прорезями, причем довольно-таки большими. Каждый был на расстоянии друг от друга не менее пяти-шести средних шагов, все говорили и думали о чем-то своем. Кто-то – что нужно прийти домой и приготовить покушать на всю семью, кто-то – что нужно забрать ребенка из садика, кто-то – что главное закончить отчет, кто-то – что нужно обязательно выбрать подарок своему парню или девушке, а кто-то… Всех мыслей не счесть. Так мимо проплывали эти самые люди самых разных возрастов, иногда поодиночке, иногда с кем-то вместе или за ручку. Впрочем, как всегда, не считая того, что, как было сказано выше, толпа рвалась на тысячи маленьких людишек. Странно, но, пусть, не так одиноко. Если раньше они могли окружать стеной, как бы повествуя спинами и животами, что ты в безопасности, то теперь я даже не знаю, что чувствую. Да я никогда не знаю, что я чувствую. Я вообще странная какая-то, не такая, и самое главное не пойму, хорошо это или плохо. Эх, зря мне маман в детстве не прочла «Что такое хорошо, а что такое плохо», сказала, что я должна сама в будущем разобраться, что для меня то, а что для меня это. Может, я бы в чем-то и разобралась… Если бы не была такой… такой… такой мямлей, да. – Здесь живешь? – сухо интересуется, когда мы подходим к дому. К дому… Но явно не к моему. – Вообще-то там, - показываю на дом сзади нас. Клево. Прямо хоть в ладоши хлопай, он даже не помнит. У него проблемы с памятью, что ли? Озвучивать эту мысль я не стала, вдруг разозлится еще, а я в положении сейчас не лучшем для споров и скандалов. Пожимает плечами, подхватывает меня крепче, подкинув, и идет к тому дому, на который я кивнула. Уже через минуту ставит меня у подъезда. Странно, а я даже не говорила, какой у меня подъезд. Значит, все-таки не с памятью?.. – Спасибо, - придерживаюсь за его руку, чтобы не упасть. – Может, до квартиры лучше? – нахмуривает брови, явно неохотно осознавая то, что ему придется прогуливать и дальше. Нет уж, с меня его общества… – Сама допрыгаю, иди, - сухо махаю рукой, разворачиваюсь и хромаю до двери подъезда. – Ну да, конечно, - с презрением смотрит не то на меня, не то на мои попытки зайти в сам подъезд. Вздыхает тяжко, будто разговаривая с пятилетним ребенком, и придерживает мне дверь. – Дома кто? – Мама… наверное… Разберусь, - резко перепрыгиваю небольшой приступок и мое равновесие подводит меня слегка, покачнув туда-сюда, а после уронив назад. В объятья этому медведю. «Ах ты ж мой пирожочек. Пирожочек… блин, а это смешно. Хе-хе-хе» Вот вспомнила-то на старости лет… – Ладно, сдаюсь, неси, - глянув на него, выдыхаю прямо в лицо. Хорош, как ни крути. Со стороны, в профиль, даже кверху ногами сейчас хорош… Кивает уже чуть более участливо и обнимает меня за талию, затем подхватывает под коленки. Аккуратней, больно же. А мать где? Мать на рабо-о-оте. Или нет… Короче фиг знает, она сама себе начальник, устраивает себе выходные, когда хочет, и ведь не ругают ее же!.. Может, у нас наследственное везение в работе? Надо будет выяснить. Нет, она не спит с начальником, прикиньте. И нет, она не блатная. Хотя фиг ее знает, она у меня та еще крутышка. Но с утра ведь уходила! Значит, день важный, значит, ее нет. Завтрак, блин, вспомнила. – Спа… сибо, - доносит меня до квартиры и терпеливо ждет, пока я вожусь с замком. – Спешишь? – Нет, - дергает уголком губы, пряча руки в карманы брюк. – А что? – Пошли хоть чаю попьешь, а то вымотался тащить, - не слушая возражений перепрыгиваю порожек, который казался нереально высоким, как планка высотой в два пятьдесят (для моего роста, ага), и выдыхаю с облегчением. Родная обитель, упасть будет в радость. Везде расстелю подушки и ковры, да. И буду носить с собой телефон, чтобы если что позвать на помощь. Ну, Нину там, маму… пожарных, скорую, милицию… Короче, чтобы позвать на помощь. Хотя моя помощь, кажется, уже здесь, и сейчас снимает с себя легкую ветровку, которую носил еще тогда, когда во второй раз очутился у меня на квартире после дождя. Когда мокрые джинсы лежали у батареи, стекая на пол, неясным нераспутываемым комком, когда после такой прогулки сбивалось дыхание к чертям, когда чайник почти вскипел и оставалось лишь желание поддаться… Странное сочетание и не романтичное совсем, но как есть. Почему он мне все время с чем-то помогает? Именно он, именно с чем-то. Он прописан мне как скорая (не)медицинская помощь? Он мой личный ангел-хранитель? Где ж ты был, сука, когда в меня мяч летел? Хотя, ангелы ж не самоубийцы. Против Нинкиного удара не попрешь. Мне пришлось быстренько все с себя скинуть, повесить на вешалку, надеть тапки и похромать на кухню, тщательно скрывая ноющую лодыжку джинсами и в случае чего отказываясь от еще одной помощи. – Лови, - подковыливаю к столу и ставлю рядом с Матвеем чашку. – На этот раз реально чайку выпьем, а то тогда пришлось чайник спасать, - незнамо зачем добавляю и усмехаюсь, приземляясь не без его помощи – снова помощи – напротив. – Печенье? – Давай я сам? – смотрит на меня недовольно и подходит к шкафчику. – Где они? – За сахаром. – О, - находит пачку и показывает мне. – Эти? – Да. Он терпеть не может это чертово овсяное печенье, но жрет и улыбается, запивая его обильно, сдерживая желание скривить лицо. После пятой пришлось сказать, что ему хватит, хотя я слегка расстроилась, а после – протянула ему конфетку. – Спасибо, - вертит-крутит ее в руке, после сжимает в кулак и опускает руки как первоклассник, чуть вытягиваясь вперед, глядя исподлобья. – Даш, ты на меня все еще обижаешься, я так понял? – Странно, что ты вообще заговорил, - хмыкаю, сдерживая желание дать по щам ему прямо этим кипятком. Все-таки решаюсь поднять взгляд снова, начиная его сверлить точно так же, как это делает сам Никифоров. – Я думал, что это ты как-то холодно отнекиваешься. И от помощи, и от всего. – А я думала, что ты просто неохотно согласился мне помочь и поэтому смотрел на меня даже как-то… строго, - при упоминании о его взгляде меня невольно передернуло. – Я помнил, что ты обиделась на меня тогда еще, возле моста, - прикусывает губу и смотрит в стол, будто размышляя о чем-то. – Но теперь я вообще запутался. – Зачем тогда заговорил? – Я ведь не могу долго терпеть обиды того, кто мне небезразличен, - хмыкает, говоря это так легко, будто это не его чувства, а прогноз погоды на ближайшие дни. Я… Я не знаю, что еще с ним делать. Я не знаю, что на это ответить. Я с ума скоро так сойду. Остальные несколько минут мы проводим в молчании, молча друг друга, похоже, подталкивая на дальнейший разговор. А о чем говорить? Выяснили все уже ведь. – Даш, - он слегка робко касается пальцами моей ладони, затем отстраняет ее, как от огня, резко. – Ты… чувствуешь то же самое? – Что? – брови сами лезут вверх. – Я просто хочу знать, чувствуешь ли ты то же самое, что чувствую я. – В смысле? К-к-к тебе? – это не звучало насмешкой, не звучало смущенно, этого вообще будто бы никто не произносил. – Да, - взгляд сосредоточенный и серьезный, губы напряжены, желваки бегают по щекам туда-сюда. Приплыли. К такому жизнь меня не готовила. Черт!.. Кто знал? Я могла представить наши разговоры о чем угодно, какие угодно вопросы, любой, но только не этот… Кто ж знал. – Я… Не знаю, - чего врать, чего врать, и так все ясно. – Или… или да. Скорее всего, да. Усмехается, вертя в руке конфетку, которую я ему дала. Смотрит на нее, как будто она со вкусом решения всех проблем. – О чем думаешь? – спрашиваю, как будто между прочим, выдыхая носом шумно. – Терпеть не могу таких людей, которые идут против себя и которые в себе не могут разобраться. Чувства – это очень просто, не бывает сложных чувств, которые нельзя описать, если чувствуешь на самом деле. Тавтология, но так и есть, я считаю. Просто проще принять сразу же то, что чувствуешь, что за идиотский способ это отрицать и не верить самому себе? Люди сами себя запутывают, не понимают, почему поступили так или иначе, а потом рыдают и локти кусают. Я, например, еще при нашем самом первом разговоре о поцелуях, тогда еще, в сентябре, понял, что ты мне симпатична. Не мог понять только того, почему после нашего секса себя так повел. И… У меня было время обдумать, я все расставил по полочкам. Суп – отдельно, транзистор – отдельно. Я был обязан, обязан и связан отношениями с Аней, - так вот, как ее зовут. – Я не мог ее предать, даже если мой, как вы там девушки говорите, «первый раз» был не с ней. Я не хотел ее предавать, это ведь совсем по-свински. У меня возникли чувства, которые я разгадал сразу же, к тебе, я принял их, хоть они были немного неправильны с моей стороны и были опять же по-свински. Я не пытался переключаться, это бесполезно, но иногда Аня приходила ко мне сама, иногда к ней я, иногда ты подходила ко мне, и я сравнивал чисто машинально ощущения. Я не назову это «любовью до гроба», но сердце билось намного чаще, чем даже при самой жесткой тахикардии. И это было… приятно, но неправильно. И это не я разгадываю свои ощущения на раз-два, так могут все, просто они так зациклены на том, что «это мой первый раз, когда я влюбилась, я никогда прежде такого не ощущала», что пугаются и путаются. Так что и ты сможешь, дай ты свободу себе и своему сердцу. Он все говорил и говорил, меня же в этот момент будто не существовало вовсе, а когда закончил свою речь, я вернулась из комы. Пару раз моргнула, осознавая то, что он прав. Для меня прав. Со всех сторон прав, даже критики не находится. Черт, он настолько прав. Но я не пугалась. Сколько себя помню, чувств к нему не пугалась. «Но ты бы вспомнила мои слова в самый важный момент о том, что всегда нужно пробовать и при случае действовать так, как подсказывает сердце. Ну, или что там у тебя…» – Знаешь, ты прав. И я никогда не пугалась этого, я скорее приняла как должное, причем даже очень легко. Еще после, кажется, второго поцелуя меня вшторило и накрыло. Я просто… вру немного, не знаю, чего ты ждешь. С одной стороны, тебе стало бы легче, если бы у меня не было более никаких чувств, и ты бы смог забыть меня, с головой погрузившись в отношения, а с другой, всегда приятно услышать, что тот, кого ты любишь, любит тебя. А мы не такие, как все. Мы говорим о сильнейших, заставляющих нас разбиваться и оживать вновь чувствах напрямую, мы пытаемся их систематизировать друг для друга и расставить по полочкам. Это ужасно откровенно, заприлично внутренне и невероятно лично, но мы пытаемся, нам тяжело. Но еще больше нам тяжело друг без друга, это становится невыносимо после каждой встречи все более. – Я ждал именно правды. И теперь мне нужно взвесить эти две стороны. «Даш, ты только всегда в отношениях помни одно: если хочется – делай, потом можно свалить все на бессознательность» – Почему, если я тебе так нравлюсь, ты не хочешь рвать с рыжей? – прищуриваюсь, озвучивая-таки наконец уже давно мучивший меня вопрос. – Она… Я ей должен, в общем, - выдает спустя пять минут напряженного молчания и разглядывания стола. То стол, то чайник, на этой кухне вообще капец. На этой кухне всегда творится капец. – Матвей… - по имени, надо же. – Ты… – Я поступаю так, как заслуживает ее поступок когда-то, - говорит настолько железным голосом, что реальное железо просто прогибается под его натиском как пластилин. Еще несколько минут. Одна, две, три… Быстро надоедает следить за секундной стрелкой на фицелбрате… э-э-э, циферблате. – Ч-ч-что за поступок?.. Здесь должна бы быть огромная история, однако его не пробивало на откровение в такой откровенный момент. В такой откровенно глупый и неловкий момент, когда решается, кажется, судьба целого мира. Мирка. Лично моего и его мирка. У нас они разные, к сожалению или счастью. Пока что еще не очень ясно. Зато я знаю, что в его мирке преобладают чувства, которые он совершенно точно осознает и принимает, не пытаясь загнать в угол, чтобы они потом не вспыхнули, как когда-то в ноябре. – Она тогда спасла меня. И это серьезно, а не ластик на уроке. Мы с ней тогда долго общались, были приятелями, а когда она это свершила, позвольте сказать, она при нашей встрече рассказала, что влюблена в меня и, я тогда настаивал на благодарности ей за все, что она сделала, попросила стать ее молодым человеком. Рыжая неплохая, она замечательная, я встречался с ней, не думая о других, потому что мне было как-то по барабану, ко мне никто не клеился, а если клеился, я вежливо говорил, что занят. – Чем тогда отличаюсь я?.. – сглотнув, дабы не спугнуть откровения, вставила я вновь интересующий меня на данный момент вопрос. – Ты не клеилась. Ты попросила. Можно сказать, принудила, но я помог, не знаю, почему, но помог. Может, от неожиданности, из интереса, так как во время отношений с Аней ни с кем более не изменял. Подло, но я так поступил. И меня не мучила совесть ровно до тех пор, пока мы с ней не пошли на выходных гулять. Там… Она улыбалась, а я чувствовал себя каким-то грязным, будто не мыл себя изнутри никогда. Но свершенное не вернуть. Я не хотел ее разочаровывать, она любила меня, а может, любит до сих пор. Я же к ней никогда и ничего особо не чувствовал, так, легкая симпатия и по большей части чувство долга. Так нельзя, неправильно, но я был вполне счастлив с ней. Она добрая, никогда не истерила, нежная, любящая, светлая и солнечная. Она хорошая, но меня не тянуло к ней так, как тянет к тебе. К сожалению. «К сожалению»… Так комфортно, да? Ничего не менять в жизни, быть счастливым, не испытывать проблем. Конечно. – Ты просто феерический мудак, - по его лицу можно было понять, что он не ожидал. – Ты выстроил себе домик, а когда от него остаются руины, продолжаешь его оберегать. Может, он еще не до конца разрушен, но ты реши для начала, не хочешь ли ты на его месте построить новый. Чувство долга, привязанность и симпатия – далеко не все, что нужно. Если тебе так уж сильно хочется, оставляй как есть, это твои руины. – А ты?.. – А я… Построю себе свой домик снова, так как один уже был разрушен. Но я не боялась смотреть, как он разрушается, в отличие от тебя. Кстати, он был разломан тоже из-за тебя в моей жизни. – Ты тянешься по-прежнему?.. – Да, - прикрываю глаза, чтобы их так сильно не щипало, и делаю шумный вдох. Выдох. Хуже. Не действует. К черту всю вашу психологию, тут и так без нее все понятно. – Но с него ссыпались последние детали, я построю новый, как всегда, в одиночку и впущу туда всех тех, кто не боится переезжать, - встаю, забыв про больную лодыжку, из-за стола, все еще не открывая глаз, делаю вдох-выдох безнадежно, потихоньку успокаиваюсь. Смотрю на парня мельком: сосредоточен, будто обдумывает что-то. В районе висков что-то прокатилось болью ноющей и саднящей, будто вода на кровоточащую ранку, и прилило к глазам. Ладно. Хоть немного себе позволю. Позже. Когда останусь одна. Не сейчас, не надо. Я ж умею вас терпеть и не ронять, так что цыц. – А если я попытаюсь?.. – смотрит на меня серыми очами, прожигая какой-то неведомой эмоцией. Конечно, тебе все просто. Надо научиться быть такой же. – Попытаюсь отказаться от привычного, забить на долги, если попытаюсь… Общая мысль, которую мне вдалбливали разными словами мать с Нинкой, дошла только что и прочно укрепилась в голове сразу же, без номеров и очередей. Вот так вот. Безбилетница. «Любишь – делай бессознательно, если сердце подсказывает – это единственно верное решение проблем». Ставлю ладони на края стола возле Матвея и тянусь через него к парню. Раз-два-три – это похоже на чертов вальс губ, который я иногда терпеть не могу, сама того не понимая, и заглушая все пиздострадания типичной девочки-подростка, которая во мне-таки есть, эмоциями более положительными, даже когда ситуация целиком и полностью выставляет слово «жопа». А иногда и «задница», смотря насколько сильно. Матвей ловит мой вальс и встает медленно, чтобы не прервать поцелуя, и чтобы мне было удобнее, обнимает, потянувшись через стол тоже слегка, меня за талию, скольжениями губ о губы как бы говоря, что сам разрушает остатки того домика к чертям собачьим. Еще немного, и я окончательно пойму, что ты готов. Но нынешняя ситуация характеризуется словом «черт, бесконечный черт», и это всяко лучше, чем «задница» и «жопа».
