Помощь-2 (рабочее)

Я не хотела бы снова перестараться, когда стараются для меня. И потому сейчас просто пытаюсь систематизировать произошедшее ранее. В чем заключалась помощь каждого из них? Над этим стоит покумекать, чем я, собственно, сейчас и занимаюсь, прокрутив уже все моменты их выполненного плана. Ну, или не плана, операции, как они это называют, я не знаю. Мама с утра специально вскочила пораньше, хоть ей и трудно просыпаться порою, специально не дала мне денег на завтрак и пришла позже обычного. Не как обычно, к четырем или половине пятого, а в семь. Я бы вот прикинула, если бы у нас с Никифоровым снова было это, какую картину бы она застала, если что. Нинка специально пришла к третьему уроку – хотя почему специально? – и без завтрака, поев где-то по дороге или дома, пусть последнее и практически невозможно, а затем специально пальнула в меня мячом. Она меткая, метила в ногу, туда же и попала. А потом, видимо, подговорила Матвея мне помочь, каким образом – это я выясню потом. Ну а Никитка… Затащил на физкультуру и проследил за нами до самого входа в подъезд. Какой, однако, смышленый парень, не подкопаешься, хоть сейчас замуж выходи, даже выбегай!.. Но, к сожалению или счастью, мое сердце предательски прыгает внутри при одном только долгом зрительном контакте с Никифоровым. Любовь это или нет, думаю, без объяснений можно вычислить. – Мамочка… - ладно, каюсь, после воплощения в моей голове всего происходящего снова я все-таки немного поплачу, упав женщине лицом в коленки. – У вас все наладилось? – она улыбается, чувствую, и гладит меня по макушке. Поднимаю взгляд, встречая ее нежный, коего раньше не видала где-то с рождения, наверное. – Мамася, вы себе не представляете, что мне пришлось пережить, лучше бы перестрелку вела, ей-Богу! – высказываю мысль вслух, даже не стесняясь. – Мамась, я вас люблю. – И я тебя люблю, а теперь давай заканчивать эту слезливую мелодраму, - выделив «слезливую», она дала мне платок. Я же успокаиваться пока не хотела, а потому – отложила его на коленки. – Нинка, ты в меня мяч кинула… Это было неприятно или скорее наоборот? – Облегчение было от того, что я тебе отомстила за все твои дурости сопливые, - блондинка улыбнулась, откинувшись на кухонный уголок и с любовью какой-то смотря мне в глаза. – Но ты себе представить не можешь, как я переступала через себя перед матчем и во время других ударов, а потом – решилась и жалела. Как говорится «лучше сделать и жалеть, чем…», - снова улыбка. – Никитка, и тебе тоже… спасибо, - в глазах защипало еще сильнее, отливая от висков и приливая к зрачкам больным режущим потоком. Оно резало все: мысли, чувства, слух и обоняние, но так легко мне не было уже очень давно. – Дашка-душка, - усмехается, потирая ушиб еще немного и корчась. – Если парень тебе помогает просто так, бескорыстно, он либо влюблен, либо уважает тебя. Я понятия не имею, за какие такие заслуги, но уважаю, - выдыхает, легко мне улыбаясь. – Ребя-я-ят, - вытираю слезы и сопли наконец-то предложенным мамой минутой назад платком. Все, я теперь могу еще полтора годика без соплей прожить, какое счастье. – Ты так дорожишь им, - Нинка улыбнулась так тепло и доброжелательно, словно это и не Нинка вовсе. Внутри разлилась сладкая горячая патока любви к этому белобрысому созданию в кедах. – Это любовь и даже нечто большее, я думаю. – Нинка, - выдыхаю, пялясь себе на коленки. – Понимаешь, как ты помнишь, у меня с ним все было в первый раз. Первый поцелуй, первая помощь, настоящая помощь, а после и помощь-два, даже три или четыре, не сосчитать. Первый поцелуй, первая симпатия, первая влюбленность, первая любовь, первая одержимость и первая романтика; первые приключения на пятую точку из-за этой самой влюбленности и времяпрепровождения, первые трудности, первые преграды для каких-либо там отношений, переходящих за черту дружеских, первое решение проблем и разрушение миров одновременно, первый секс, первая какая-то такого рода боль… Ляпнув лишнего, я глянула на мать, которая приподняла брови в немом возмущении, сжала плотно губы, отчего они поморщились, будто кожа шарпея, фыркнула и тряхнула рыже-апельсиновой шевелюрой. Затем, чего уж я точно не ожидала, улыбнулась. А Никитка-то уж точно был в нескончаемом ахуе, ибо «секс» и «Дашка-душка» - вещи несовместимые в его мозгу. – Ма?.. – Значит, все было в первый раз? – она глянула исподлобья немного строго, что на этот раз почему-то пугало, выглядело естественно, а после все-таки направила голову в первоначальное положение, а не «миссвзглядиз-подчелки». – Это хорошо. Значит, будет и первая свадьба, первое обручальное кольцо, первый муж, первый совместный ребенок? Значит, он точно тебе поможет в последнем. Все откровенно обалдели с реакции моей мамаси, но только не я – меня тревожило нечто другое. И, думаю, они достаточно натворили, чтобы я им высказалась. – А вдруг это первое прервется и настанет кто-нибудь второй? По обстоятельствам, вдруг… – Это уже твое дело. Не хочешь везде и во всем первого – выбирай вторых, а потом не жалуйся, - она улыбнулась понимающе, отчего ее глаза чуть сузились и стали похожи на какие-то ближе к японским. Мамась, ну вы, конечно, спасибо. – Спасибо, мам, - впервые из меня это вырвалось с такой искренностью и благодарностью.

Мамась, спасибо Вам. Вы мудрая женщина. Честно. ***

Утро встретило немного пасмурно, тем не менее, проливать дожди и делать тучи чернее не спешило. Небо отливало серым, глянув на него мне вспомнились чертовы глаза. Еще бы на полтона темнее – было бы идеально схоже. А посередине плящущий при взгляде на меня зрачок, едва подрагивающий, с отблеском. Я надеялась их сегодня увидеть, но далеко не вскинув голову, тем самым давая ветру возможность обдувать мою шею, которую шарфик ни черта не защищал. Еще несколько чертовых минут, проведенных на улице по дороге в школу, время куда теперь заметно увеличилось из-за моей излишней задумчивости, и я захожу в здание, на ходу небрежно и неспешно снимая с себя шарф, после чего кое-как похолодевшими пальцами с трудом справляюсь с невероятно большими пуговицами на плаще, фыркаю от проделанной работы, разуваюсь. Благо, мои полусапожки расстегиваются при любых условиях, трясутся у меня пальцы или нет – они задачу мне не усложняют. Люблю их, третий год уже ношу, хорошо, что лапы не растут дальше тридцать седьмого. Литературу отменили, потому я двигаю сразу на третий, где у нас биология. Нормальный урок такой, я могу чуть вздремнуть, экзамен-то только через три дня, а весь материал она нам еще неделю назад поведала. – Даш? – на меня незримым взглядом смотрит Ира, когда я вхожу в кабинет. – Ты убитая какая-то. – А ты любишь разговаривать с мертвыми? – я выдала это на полном серьезе, кажется, половина парней рассмеялась. Кстати, ни в одной, ни в другой части класса Никифорова я не видела. Прогуливает, что ли? Еще чуть-чуть, и урок начинается, напоминая об этом звонком, который ездит по мозгам не хуже электродрели или гвоздя по зеркалу. Мне же напоминает о моем существовании и даже о том, что у такой, как я, есть мобильный с номером, приходящая смс от мамаси: «Придешь домой свари пачку пельмений» Это немного поднимает настроение. Она обожает коверкать слова. Кстати, слово «пельмений» мне напоминает «литий» или «гелий». Короче что-то из таблицы Менделеева, которую я никогда не выучу наизусть, как бы Никита на пару с химичкой меня не прессовали. – Рассаживаемся, иначе в таком положении, в каком вы замерли, заставлю отстоять весь урок, - безразлично говорит биологичка и усаживается за свой стол. – Чего как тараканы столпились? Давайте-давайте, шевелитесь, а то дихлофосом потравлю. Она всегда была немного резкой. Я согнала Афанасьеву с места возле окна в первом ряду и села туда сама, чтобы понаблюдать, когда Никифоров решит прийти, если вообще решит, если вообще прийти. Я видела, как он в мае прошлого года на роликах приезжал, а потом упал и сказал, что даже на скейте неуверенно держится. М-да, а я-то еще из-за катания на коньках переживала… За время урока я записала всего лишь три определения из множества продиктованных, но тем не менее меня это не особо тормозило, я продолжала наблюдать. И когда от сорока пяти минут по норме урока прошло тридцать пять, я увидела на горизонте его, в этой чертовой светло-коричневой ветровке, а также идущего под ручку с Аней. Ну, с той рыжей. Даже обидно стало, то есть, он все-таки не смог рискнуть? Резко отвернувшись от окна, я спрятала лицо за каштановыми волосами и уставилась в тетрадь. Бесполезно, скажу вам, формула нечетко мелькала, то расплываясь, то приобретая более-менее различимые черты букв. Как-то даже не весело получается, обидно. Главное тетрадь не намочить, если я тут вдруг решу поплакать. Или порыдать. Ой. – Простите, я с мамой ездил документы оформлять, она предупредить должна была. Если нет, то извините, - на его оправдание учительница за столом сухо кивнула и указала жестом сесть на место. А место его прямо рядом со мной, вернее, за второй партой второго ряда. Справа от меня, тьфу, и чего бы ему не пересесть? А еще я чувствую, как он меня взглядом сверлит, будто бы выжидая, пока я с ним поздороваюсь. Чтобы избавиться от взгляда безразлично махаю ему ладошкой, чтобы никто не увидел, и все еще пытаюсь разглядеть хоть что-то в этой чертовой тетради. Так, воды нет – уже хорошо. Вчера уже поплакала, с меня хватит. Хмыкает, отвернувшись, и начинает что-то писать. Или рисовать. Да шут его знает. Когда звучит спасительный звонок, я подрываюсь с места, но меня тут же останавливают жестом руки. Ну и с каких пор он мной распоряжается? Медленно собрав сумку, дожидается, пока соберусь я, и выводит за руку в коридор, хмуро оглядывая окружающих. Останавливается у окна, пока остальной класс кучками переговаривается, перекрикивается, идет на второй этаж к кабинету физики. – Видела, да? – облизывает губы, глядя на меня из-под ежика челки. – Ну. – Я поговорил с Аней. – Я уж вижу. Но явно не о ваших отношениях, - ничего не могу с собой поделать, передразнивать и кривляться как-то на автомате хочется, да так, что аж челюсть сводит. А Нинка говорила, что так сильно сжимать челюсть нельзя. – О них. Вчера я поздно ушел от тебя, и у меня не было возможности увидеться с ней, я позвонил и сказал, что зайду с утра перед школой, чтобы поговорить. Аня уже автоматически была готова к сегодняшнему разговору, я сделал то, что должен был. Я сказал ей, что мне уже давно нравится другая, что я не хочу ее обидеть, но я так больше не могу. Я же говорил тебе, что она потрясающая? – получив кивок, он с улыбкой продолжил. – Так вот. Она все поняла, говорит, мол, что не обижается, отпустила меня. Мы с ней гулять ходили, болтали. – Уроки прогуливаете? Ай-яй-яй, - я цокнула языком, скрестив руки на груди в знак недовольства ситуацией. Хотя, о чем это я? Я счастлива даже, ведь теперь нет проблем. – Даш, прекрати. Я ведь сделал все так, как надо. – Эх, а я уж надеялась, что скажешь «ради тебя», то бишь, меня, - Нинка права, надо отучаться мыслить вслух, тем более с таким похабным выражением лица. – Я не привык говорить красивые слова. И не надейся даже, - добавив последнюю фразу спустя пару-тройку секунд, выдыхает и облокачивается пятой точкой о подоконник. Еще раз выдыхает и смотрит на меня устало, скрещивает руки на груди, поправляет челку, будто хочет, чтобы я лицезрела его всего полностью. – Но ты же знаешь, что я люблю тебя? – вот так. Без сладостей и слез, без зашкаливающих внутри – хотя кто его знает – чувств, просто устало и вяло, но с улыбочкой. – Да, - подхожу, все еще не вынимая рук и не меняя их положения, прижав к груди от легкого колебания нежности внутри, целую в щеку. Он удовлетворенно закрывает глаза и улыбается шире. Берет за руку и рассматривает мои ногти, будто в них есть что-то манящее даже.       Я подарю тебе море сюрпризов. Причем не самых приятных, знаешь. Так что держись.