Laertes

NAINE - OUTLINE 03:41 Boy Is Fiction - Why Did You Do That? 06:09 Кажется, что тягучая ломота молочной кислоты перекинулась с мышц на кости, но разве такое бывает? Я задумчиво шевелю пальцами - единственной частью руки, которая не провоцирует заскулить от приятной, совсем ребяческой боли - разбитых коленей, исполосованных кустарником предплечий, обветренных щек и свежих кровоподтеков на спине. Любую вылазку за пределы дома - в соседние деревушки или на горбатую спину побережья - я воспринимал как подарок богов, а свежими отметинами незамысловатых мальчишеских игр, за которые отец, бывало, запирал меня в комнате на пару дней, кичился, как молодой солдат гордится первой кровью, пролитой за отечество. Отпрыски королевской десницы должны были быть образцом во всем, что касалось жизни при дворе, одним взглядом втаптывать в грязь тех, кто не считался нам ровней, искать себе удачные партии и красиво лицемерить. Никого не волновало, что маленькому мальчику нужен товарищ для лазания по крышам и исследования огромных лесов, застилающих холмы Эльсинора изумрудно-бурым туманом. Пусть даже с этим товарищем невозможно будет поговорить на серьезные темы. Конечно, у меня была сестра, но с определенного момента стало абсурдным требовать чего-то от изящной, тоненькой, как тростинка, девушки. Точка невозврата временного маятника, когда в моду вошли гипертрофированно пышные юбки и образцово удачные партии. А вот тебе на моду совершенно наплевать, хотя любая девушка позавидовала бы тому, что и мятое, выцветшее крестьянское рубище, и черный шелк, дюймы которого оцениваются в пересчете на золото, сидят на тебе, как вторая кожа. Махнув рукой на хрупкие куски плоти, отчаянно взывающие к милосердию, я улыбаюсь тонущему в предрассветном мареве потолку, собираю волю в кулак и неуклюже скатываюсь с кровати. Пора собираться - ты, верно, уже заждался меня, ломанной тенью вжавшись в стену крошечного, затянутого паутиной пролета черной лестницы. Застегиваю жесткий воротник сюртука под самое горло - негоже уважаемому юноше сверкать свежими царапинами после праведной взбучки за двухмесячный перерыв в тренировках. Беглый взгляд в зеркало - усмирить спутанное пшеничное недоразумение, отереть красный след от уголка подушки, закатать рукава. Фляжка с водой, тонкая полоска стали - к поясу. Ну, давай! Напротив твоего лица в каменном четырехугольнике пролета - гиацинтовая луна. Пустые глазницы небесной Атлантиды зачерпывают красную воду, и тень на деревянных ступеньках становится жестче. Напротив твоего лица - кусок бархатной небесной изнанки, изъеденный порохом звезд саван, накрывающий сейчас рыбаков, скользящих по зеленой воде, вассалов, нежащихся в покое и безопасности, скудные посевы выцветших равнин, спящие стада, тихие округлости тронутых гнилью стогов сена, мальчишку-вояку Фортинбраса, замышляющего очередную подлость тайком от дяди, ледяные корки северных ручьев, раскаленный юг, таинственных животных морских глубин, ворчащие вулканы далекой Исландии, соленую парусину англичан, еловые ветви, мысли в головах королей и незаконченное шитье крестьянок, прикорнувших, спрятав лицо от мирских бед в сгибе локтя. Всё очень просто. Сверчок, затаившись на крошащемся карнизе, хрипло и призывно разрезает безмолвие затверженной наизусть мелодией. Звук кажется огромным, расползшимся во все стороны света ритмом, подчиняясь которому, земной шар вращается вокруг своей оси (или что там напридумывали седобородые старики-астрономы?). Всё очень просто. Часовые глухо переговариваются на дальнем конце замковой стены. Изловчившись, умельцам не составило бы труда провести целый полк под самым их носом, но я не грабитель и не наемник. Я и наследный принц Дании минуем городские ворота. Перелески тонут в тумане. Из окна древесный щит кажется непрерывным, слитным, выпуклым и вечнозеленым - взирая на него с высоты рукотворных лестниц, врожденного пренебрежения к погоде и ощущения человеческой вседозволенности по отношению к пейзажу, как правитель взирает на войска, ожидающие взмаха руки перед наступлением, не делаешь различий между отдельными деревьями. Лето храбрилось до последнего с поистине датским упрямством: желтые и красные блики в куполообразных кронах, пронизывающая сырость и оглушающая, широкая, гладкая, почти океаническая тишина после разномастного птичьего щебета июльских зорь - вот и всё, на что хватило сил у первой декады осени. Моей первой храброй, крепкой, пряной и угловатой, моей чужой и домашней, старой и новой - очередной, отмеряющей третий десяток лет, отрезвляющей, обостряющей скрытую меланхолию, - не курчавой, не приторной, не женственно-легкомысленной, не удушающей, ленивой, сливочной, хлопающей пестрыми стягами, сытой, вскормленной сердцем европейской суши французской осени. Первой осени дома. И как-то по-новому, неожиданно, отпечатываясь на сетчатке еще мягких после короткого сна глаз солнечной пылью петляющей тропинки, одинокое дерево на холме в отдалении, объятое тихим красным пожаром рассвета, зараженное сверху донизу хитрыми пятнами, перескакивающими с листа на лист, вызывает непреодолимое желание петь, смеяться, бежать, бежать, бежать, схватив тебя за локоть, шутливо подталкивая в спину, бежать, изобличая, кроша в хлам болезненную впечатлительность, с детства надежно скрываемую за семью замками. Поделись я с тобой такими мыслями, ты бы покрутил пальцем у виска, - наверное, до сих пор уверен, что я умею только махать кулаками. - Лаэрт, мы, кажется, пришли. Это наша новая игра. Ты обнимаешь металл, снятый с пояса, любовно поглаживаешь резную рукоять. Лениво подначиваешь меня, щуришься, крутишься колесом на границе света и тени, как шарик ртути, течешь по траве, ровной и гладкой настолько, что в нее, кажется, можно бросать камни, как в реку. Спокойный, собранный, простой. - Мой государь, - лодыжка взрывается болью, но отстать от тебя в остротах и не отвесить поклон было бы непростительным промахом. Серебряная рапира - продолжение твоей кисти, небрежно выпростанной из тугой черной манжеты. Делаю первый выпад, морщась. Слабак. Вовлекаемая в танец, золотая пыль закручивается в маленькие водовороты, пружинисто принимает и возвращает твои взмахи и рывки в сторону. А ведь в нашу первую встречу я хотел всерьез тебя проучить. Замешкавшись, получаю короткий укол в щеку и лукавый взгляд - "Чем теперь будешь замазывать царапины?". Целиться в шею - твой конек, любой спасует перед смертоносной стальной молнией, грозящей располосовать беззащитные артерии. Тонкая струйка крови заползает под воротник, и я давлюсь сиропом осеннего дымного воздуха, потому что за тобой не угнаться, потому что, казалось бы, дай тебе в руки серп, духовое ружье, кисть, мокрую глину скульптора, кирку, рыболовную снасть или швейную иглу, ты снова и снова оказывался бы лучше тех, кто занимается всем этим с рождения. Холодное оружие тебе к лицу, но ты не любишь кровь и войну. Прожив два десятка лет в стране, обороняющейся и поглощающей чужие земли с одинаковым неукротимым, животным, плотским голодом дикого зверя, ты ни разу не убил человека. Мое раненое запястье было верхним пределом, судя по тому, как ты, близоруко заметив красный укус стали, даже не задевший крупных сосудов, бросился на колени, судорожно отрывая от своей августейшей голландской рубашки кусок, которым при желании можно было бы перебинтовать теленка, по-детски дуя на ранку дрожащими губами - храбришься, но я как-то научился за годы разбираться в людях, особенно в людях с оружием в руках. Слабак? Тебе не нужен трон и противна любая власть. Ты не разделяешь убеждений своего отца, диктующего свою волю народу. Ты вообще не понимаешь, как можно навязывать кому-то свою волю, мысли, принимать за кого-то решения, отнимать или даровать жизнь. У тебя - весьма смутное представление о народе как о некотором ограниченном, но стремящемся к бесконечности количестве отдельных единиц, безликих в общей массе, принимаемых власть имеющими за нерасчленимый, лишенный разума и воли организм, - наверное, оно еще более неразборчивое, чем мой утренний пассаж о деревьях. Твой отец - это солнце, светящее далеко за пределы Дании. Ему, как и настоящему светилу, абсолютно всё равно, что происходит на поверхности земли. Избавленное от бед тех, кто пресмыкается под корнями вековой растительности, оно светит исправно, нещадно и зрело, даже за пологом туч изливает свой свет, самоуверенное, упрямое и недоступное, само себе зеркало и судья. Ты - это солнце, которое ни разу не видело себя в зеркале. Твоя поверхность двояковыпуклая, лощеная, циничная, самодовольная снаружи, пыльная, шершавая и приятная на ощупь - изнутри. Ты считаешь себя умнее отца, снисходительно беседуешь с красавицей-матерью, даришь всем проходящим мимо больше улыбок и ужимок, чем платьев в королевском гардеробе, перед моей сестрой - покрываешься ранящей ледяной броней, но, между тем, трепетно любишь каждую кошку и собаку Эльсинора, каждую трещину древней каменной кладки, возню и смех родителей в ночном саду, их морщинки, отцовские грубые шутки и кипы пожелтевших от времени бумаг у него в покоях. Но защитить свой мир, случись что, - не сможешь. С нашей первой встречи я силился придумать слова, чтобы описать твой характер, с самой первой секунды, первого глотка воздуха, разделенного с черной тенью, выскользнувшей из комнаты Офелии, был уверен, что такой ублюдочный авантюрист, как ты, способен инсценировать конец света, тяжелое помешательство или собственную смерть. Но Самое Главное ведь не выразишь словами, так? Солнце уже высоко. Изможденный, мокрый от пота, задохнувшийся, заразившийся необъяснимой, беспричинной веселостью, я с размаха швыряю поднадоевшее оружие под ноги, взвизгиваю и бросаюсь за тобой вдогонку. Мы бежим, поскальзываясь на пригорках, раздирая одежду о колючий кустарник, вздымая брызги сухого, ломкого палого золота, ныряя в белые озерца света между стволами, пытаясь дотянуться друг до друга, твои отросшие волосы лезут в глаза, и воздух в легких заканчивается так неожиданно, но так предсказуемо, и твои следы на мокром песке маленького залива, твои крики, взрывы задушенного смеха, пугающие смиренно дремавших на камнях чаек, вырванный с мясом клок твоего сюртука, сломанным крылом хлопающий на ветру за спиной, делают голову пустой, очень пустой, безумно пустой. Это наша новая игра.