Laertes

30 seconds to mars - Vox Populi 05:43 Я представлял себе фейерверки - этих цветастых демонов огня и пороха, не прижившихся на нашей сырой земле. Цветы горбатых трассировок, выпукло разрывающих беспредельную равнину лоскута полярной ночи, по хитросплетению продольных и поперечных нитей которого древние божества, бывало, ногтем чертили календари грядущих времен. Ракетницы, изгибисто прыгающие в льдистую тишину, как шипящие крупные звезды, как диковинные гранатовые зерна, которые я ел из рук своей матери. Представлял себе огонь и порох вместо комьев земли, влажноватых палевых крупинок, черным ободком набившихся под ногти. Представлял себя на дне, под водой, или под деревянной сценой, по трухлявым доскам которой топают твои актеры, deux ex machine, карнавальным охристо-бурым шутом, очертя голову бросающимся вовне - сделать счастливыми всех и сразу. И, скорее, по привычке зарывался руками в плоть мокрого песка на границе острой зимней волны, не думая, что через дюжину вдохов, по сигналу, грязными пальцами - поджигать. Живой материи слишком мало места на пятачке пространства, живые съедают кусок за куском - волны, воздух, почву, возводят города, едят и спят, взращивают в горячке земли свою блеклую съестную зелень. Мы не имеем права отбирать у них пространство. Мы больше не хороним своих мертвых в земле - это слишком роскошно для них. Сигнал поджигать - тонкий, резкий звук, словно избалованное чадо звонит в крошечный серебряный колокольчик, требуя сладостей. Мокрые пальцы не слушаются, скользят, пачкают кремень. Если бы твоя мать была жива, она давно уже проглотила бы язык от рыданий, но хоронить тебя некому, кроме меня, и я теряюсь, считать ли это запоздалым комплиментом судьбы или дешевой возможностью отрепетировать, как левая рука, прочертив в тумане рваную полупетлю замаха, должна посылать первую оранжевую искру в связку неровно обтесанных, мокрых бревен. Какая ирония - скажи мне, если слышишь, что же мы делали в этой жизни не понарошку, если, собственноручно отправив на тот свет отца и сестру, я хороню вместо Тебя вязанку хвороста, заботливо набросанного на место подкопа, ведущего к дрейфующей в киселе датского тумана безымянной точке, где всегда веселый ты, с мокрыми отросшими волосами, лезущими в глаза, очень грязный, сверх меры замерзший, почему-то очень высокий кричишь в сторону моря свои октябрьские проклятия? Почему здесь, на песчаной косе, далеко выдающейся в море, мне - стоять в твоем старом черном камзоле, пропитанном вяжущим запахом хвои, мне - издирать пальцы непослушным кремнем, впитавшим, кажется, воду всех океанов мира, мне - быть лишенным права хотя бы раз в жизни заорать, срывая голос: "Убирайся из моей жизни!", хотя бы раз... Ты всегда с удвоенным апломбом произносил: "Там просто обязаны быть чайки, mais je ne veux pas vous imposer, Laërtes*", безумно коверкая опостылевшее мне французское наречие. Сигнал поджигать. Я не могу ответить точно, кто подает мне его - подсознание или полубезумный дворцовый служка в дырявом тряпье, приковылявший из Эльсинора, который, кажется, без проблем соорудит погребальный костер в темноте, с завязанными глазами, потому как не делает различий, кого хоронить, - горячечного крестьянина, младенца, девушку-лжесамоубийцу, королевского советника, принца Гамлета или мое сердце, вытащенное через узкий подреберный надрез. Я могу сказать тебе, в чем мой порок. Я не делал различий между мертвым и живым, никогда не мог нащупать грань, где одушевленная материя переходит в обездвиженное, разлагающееся, морально бесполезное состояние. Мне было пять, когда моя мать угодила под колеса повозки на городском рынке. Свежие полевые колокольчики голубыми бусинами раскатились по алой поверхности мостовой, перебитой брюшине, запутались в волосах, угодивших прибоем белокурых завитков в бурый поток, затопивший костяное крошево развороченных ребер грудной клетки. Это было по-своему прекрасно - звенящая вразнобой толпа зевак, женский плач, задохнувшийся в крике отец, впервые в жизни бледный, как полотно, табуированная, непривычная красота, привлекательная и жаркая, как огромный красный цветок, горячо пахнущий железом, стремительный, как язык чудовищного животного, сворачивающийся на глазах и застаивающийся в пугающей непрозрачной неподвижности, - всё, что угодно, только не моя мать. Куски плоти на каменной плитке не были моей матерью, фактически, я потерял ее из виду, когда она наклонилась над корзиной, выбирая цветы, и слегка подалась назад. Я ни на секунду не закрывал глаза, но я потерял ее, в какой-то момент упустил навсегда - не знаю, как они смогли обмануть меня, как они обманывают всех нас (как мы будем обманывать других, когда придет наш час?). Мне было пять, но я не проронил ни единой слезинки, даже не всхлипнул, закидывая поздними цветами грубую деревянную крышку, когда мы еще были способны хоронить людей в земле, а теперь вот, увязая в тяжелом песке, почти готов разрыдаться от злости и бессилия, пытаясь справиться с куском кремня, упрямо отказывающимся материализовать жалкий огненный язычок. Интересно, стал бы я плакать над тобой, случись всё по-настоящему? Если бы в нашу первую встречу, раздираемый желанием всерьез проучить тебя, схватив за воротник и припечатав спиной к шершавой растрескавшейся коре, источавшей вяжущий хвойный аромат, нечаянно мазнув пальцем по оголенной полоске кожи, я не услышал отдаленный гул тысяч голосов, взывающих из глубины, рикошетом выплеснувшихся вовне, - поющий, многоликий гул, призыв к оружию, звон лопающейся на ветру паутинки, шорох осыпающихся песчинок, нарастающий и стихающий хор голосов, экстраполирующийся ночь за ночью, бессонницу за бессонницей в моей голове. Тысячи голосов. Я всегда слышал их рядом с тобой - и нигде больше, и поэтому чертов кремень, чертов сигнал - сигнал поджигать... Фейерверки. Пристань нечасто замерзает в октябре, поэтому половина города - на разгрузке запоздалого корабля, последней ниточки, связывающей Эльсинор с большой землей. На канатах - причудливое кружево инея, и ватерлиния обрамлена змейками льда прямо по контуру. В пять утра меня лихорадит так, что приходится дышать короткими резкими рывками, обнимая себя за плечи под четырьмя слоями ткани. Когда я, наконец, чувствую, что могу совладать с дверной ручкой, нетвердые ноги несут меня на крепостную стену. Огни пристани тлеют на северо-западе красным заревом, потрескивает прогнившее дерево перекрытий, а пар от дыхания прилипает к щекам, сворачиваясь на ветру белыми кольцами. Снег в октябре - незваный гость даже для наших широт. Расхаживать здесь по щиколотку в ледяной крупе по душе разве что безумцу. - Reste aussi longtemps que tu voudras**, - меня мелко трясет (ты намеренно коверкаешь половину слов, стоя у самого бортика с раскинутыми в стороны руками - чертов Иисус, или я это я настолько болен, что не могу различить ничего, кроме завываний ветра?). - Que vous le voulez, Laërtes***. Сигнал поджигать - ложная аллегория освобождения. Французы еще называли датчан варварами, а на замшелой каменной скамейке, примостившейся на перепутье радиально разбегающихся тропинок скромного садика близ Сорбонны, один ярый фаталист, которого я величал про себя чертовым фанатиком, рассказывал мне, что в канве времени есть бреши, попав в которые, событие будет бесконечно всплывать на поверхности будущих столетий. Когда ты улыбаясь прикладываешь ледяную ладонь к моему пылающему лбу, и дрожь отступает, как исполинская волна в часы отлива, я почти готов уверовать, что сейчас пол под нами разверзнется, проваливаясь в хронологическое ничто. В ничто и pour la vie, mon prince****. * но я не хочу ничего вам навязывать, Лаэрт ** оставайтесь, сколько хотите *** сколько вам нужно, Лаэрт **** навеки, мой принц