Laertes

The Rasmus - Live Forever 03:21 Of Mice And Men - When You Can't Sleep At Night 03:31 Everything Is Made In China - Universe For Sale 03:26 "Возможно, люди будущих времен окрестят нас другими именами, или сделают антагонистами в своих бесконечных буковках печатных листов, или вовсе не будут различать, выставив одним персонажем, трансформировав нас в одинокую полоску между датой рождения и датой смерти", - что-то такое бесформенной кучей мокрой бумаги валяется на подоконнике, неотравленное. Я еще даю тебе время, чтобы обрести форму, чтобы найти место, чтобы принять новое имя. Людям просто необходимы антагонисты, чтобы понимать, - в конце концов, люди - это просто люди, везде и всегда, и мы - тоже просто люди, ты и я, и пошел к черту тот фанатик с "брешами времени". Фортинбрас похож на тебя, и это даже не столько следствие кровного родства. Белокурый, простодушный, чуть более витиеватый в длинных вежливых... он распинается. Как будто чувствует свою вину. Как будто я нуждаюсь в жалости. Как будто кто-то здорово встряхнул его за шкирку, строго-настрого наказав вымученно улыбаться мне как осколку славной старой истории. Ну а как иначе - вот перед тобой человек, потерявший отца, сестру, вынесший предательство друга-убийцы, друга-отравителя, друга-психопата, друга-чуть-не-развалившего-страну, городской денди, вынужденный муштровать солдат в глуши, грязи и сырости, разве не для таких моментов в тебе взращивали, щедро удобряли чувство жалости? Разве не так тебя воспитали - опускать глаза, сморщивать всепонимающую сочувственную мину, чуть искривив левый уголок рта? Вы не похожи ни черточкой, а я постоянно дергаюсь, заслышав знакомые нотки, слова или целые фразы, вырванные из твоей головы, из твоих дней, непонятно как перекочевавшие в сомнительные, белые сегодня и сейчас, участливо жму его небольшую теплую руку - пожалуйста, пожалуйста, ради бога, уходи, уходи, не разговаривай со мной, не раскрывай свой чертов рот, эти интонации, эти твои слова, это постоянное "не будем о грустном"! Уходи, Фортинбрас, умоляю тебя, всё с твоим войском будет в порядке. Лаэрт принимает парады на досуге. Я и наследный принц Дании придумываем план побега. Имя. Направление. Срок. Состав и пропорции яда. Магию поворотов, которая не убьет ни тебя, ни меня. Мы сидим на теплой сухой траве по-турецки, в прямоугольнике тени полуразрушенной подсобки - на четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать квадратов, весенние мошки вечера отшатываются от косых солнечных лучей, врезающихся в твою щеку, друг-психопат. Коль скоро ты помешан только в норд-норд-вест, коль скоро старых правителей оплакивают быстро, но обстоятельно (хорошо, вкупе с двойным убийством, кровосмешением и буйным помешательством - возможно, на пару месяцев дольше, хотя стоит ли надеяться на людскую память, комкая в руках обрывок крыла старой, замасленной карты, испещренной разными Aalborg, Bronderslev и Randers, которые так и тянет произнести на извечный французский лад?), но и на восьмой, и на шестнадцатый месяц с норд-норд-веста дует только сухой ветер. Безвересковый ветер. Пустой, гулкий, гладкий, жадный до пыли ветер. Ветер - не ты, будь он проклят. И не приходит ни Бендт, ни Хендрик, ни Питер, Карл или Нильс, только промозглая весна возвращается с завидным постоянством, как растянутая пружина мелодии. Маленькая Офелия размазывала слезы по лицу, затравленно озираясь в пустой комнате. "Ударил ее или что похуже", - думал я, вихрем скатываясь по ступенькам, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Не боясь порезаться острыми углами предплечий, не боясь выговора, вжимая теплые пульсирующие жилки шеи в шершавую, растрескавшуюся древесную кору, вырывая черное пятно тебя из черноты, черное, тугое, готовое к прыжку, смято-алебастровое, я кричал тебе в лицо: - Держись подальше от моей сестры, только посмей... А черное, растрепанное, всегда готовое к прыжку, не Бендт, не Хенрик и даже не Нильс, безымянное, горяче-алебастровое смеялось непонимающе: - Ошалел? Я только сказал, что у нее нет чувства юмора, а я не собираюсь жениться!. Это было до. Ты говорил о грустном, но у тебя весело получалось, и никаких "не будем". Это было пару лет назад. Ты рыдал, как ребенок, лицом вниз в неприметной тени - на четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать, три дня кряду, обнимая себя руками за плечи, обнимая меня руками за плечи (король умер!), ненавидя, захлебываясь, расплываясь, растушевываясь по горизонтальным плоскостям, бездумно слоняясь в маленьких квадратиках тени, а потом бледный, с горящими глазами, подбежал, злорадно щурясь, накатил со своими безумными планами, как приливная волна. И ты, и я кого-то убивали, разменивая монеты. Король умер. Потом - еще один. Потом - ты. Это было после. Измерять время отрезками. Восхвалять людей категориями - всегда найдется кто-то хуже тебя, тот, кому хуже, чем тебе. Рыться, путаться в жизни, построенной из кирпичиков древних, как мир, утверждений, которые не проверить за ветхостью времени, исчисляемого отрезками, в которых обитают люди-категории и солнца-строительные краны. Я захожу в твою комнату, наталкиваясь на колокольчики. Звенящие кусочки металла, камешки и перья, бережно нанизанные на тесьму, притаившиеся под аркой двери. Может быть, ты сделал это сам. Я стираю пыль указательным пальцем, зажмуриваясь, представляя, как наследный принц Дании, еще не друг-психопат и не друг-убийца, да и вовсе не друг, абстрактный, тепло-алебастровый, веселый, говорящий о грустном, наследник алых рубинов и охотничьих угодий, сырых равнин, оленьих следов, вересковых пустошей, мягкого солнца, скользкой синей рыбы и гаваней, выставленных на продажу истории мира, полосок прибоя, полосок полной луны, солнечных полосок в ладонях, мокрых от утренней росы, красных от крови мелких летних ссадин, терпеливой осени, тыквенных цветов - символов вечной жизни, сказок и очагов, запускает ветер в колокольчики, бросает ветер в свою комнату точным, нетерпеливым, застенчиво-быстрым движением прохладной руки, отодвигающей щеколду оконной рамы - на норд-норд-вест, как камешки и соленые, вытащенные из прибойной волны перья переплетаются, плывут в воздушном потоке серебристой волной тихого звона. Твоя комната пуста - до, после и во времена тебя, по предметам, замаранным пылью, ни сказать о тебе и ни вспомнить. Вещи, вообще, зря. Я ложусь на твою кровать, зарываясь носом в подушку. Каждую ночь я засыпаю на твоей кровати, отогнув удушливо-пыльный край. Это не расскажет о тебе и о содержимом твоей головы, это не приблизит к дому ни Бендта, ни Хендрика, Питера, Карла, Нильса (или как тебя там?) - наверное, сменив имя, невозможно не поменять дом, - это просто так, во славу немотивированного будущего строительных кранов и магистралей-вен, в котором гниют наши корабли. Уже. Я не ем третий день. Веселое ощущение - вот-вот свалишься в обморок, и внутренности перекручивает в тугой канатный узел, и углы лестницы неровные, скругляются, но горизонт удивленно проясняется, распахивается и разрастается от размеров игольного ушка до целого норд-норд-веста, будь он проклят. Может быть, стоит подождать еще пару дней, и я увижу что-нибудь, чего не существует в природе? Пора спускаться. Пора спускаться вниз, где туманно и порох вот-вот отсыреет. Слова застревают в горле, мокрой кучей бумаги покоятся на подоконнике, на лице Фортинбраса - жалость, смешанная с недоверием. Я и наследный принц выходим из ворот, пробираясь в вечных сумерках бессезонья, где ты - это то, как тебя воспитали, то, сколько вложили жалости, крови, улыбки, везения, обвиняющего, обнадеживающего, изобретательного, бездонного, убегающего, скрывающегося, обвиняющего. Ты - это ты. Это просто так. Говорят, одежду покойника нужно сжигать. Плохая примета - надевать вещи умерших. Я застегиваю тугой, черный, холодный сюртук под самое горло. Он не пахнет тобой, потому что тоже - просто так, до, после и во время тебя, и во время строительных кранов, и магистралей-вен, и... - Лаэрт, с вами всё в порядке?