Свет, камера, мотор!

Атмосфера на площадке всё накалялась, до конца съёмок осталось всего ничего. Весь состав уже устал и хотел домой, но мужественно дожидался, когда же закончится последняя сцена. А последней была драка Клауда и Сефирота. — Ох-ох-ох, — кудахтала стилист, бегая вокруг последнего. Он не так давно проснулся и выглядел, надо полагать, соответственно. Волосы растрепались, грим давно потёк и смазался. А главное, простуда никуда не делась, она лишь перешла в другую стадию — теперь у актёра напрочь заложило нос. Стилист пыталась привести Сефирота хотя бы во внешний порядок, чтобы на экране было не так заметно, в каком состоянии он снимался. Она даже не стала отзывать его в гримёрку, укладывая и крася его прямо на площадке. — Свободен, — произнесла она с каким-то искренним сочувствием. Сефирот встал с кресла и, подхватив Масамунэ, пошёл на площадку, пытаясь воскресить в памяти свой текст. «Реплик антагониста всегда немного, — вспомнил он слова режиссёра, которые он слышал несколько лет назад, на съёмках первой части. — И все они стандартные, об одном и том же. Если ты вдруг забыл текст, всегда помни несколько положений: злодей хочет мирового, а то и вселенского господства, злодей чаще всего кого-нибудь любит, злодей маниакально хохочет, злодей всегда выкладывает свой план главному герою, злодей обязан проиграть. Ну всё, теперь, когда ты знаешь эти хитрости, тексты можешь вообще не учить». Основная проблема съёмок заключалась в том, что, хоть Сефирот и использовал капли от насморка, помогали они ненадолго, и вскоре дыхательные пути вновь оказывались забитыми, что непоправимо портило дикцию, вызывая бурную смеховую истерику у наблюдающих за съёмками актёров. Дубль приходилось переснимать. Но это было ещё не всё. Пузырёк с назальным спреем и пачку чистых платков было даже некуда положить — в кожаном плаще Сефирота не было карманов! Поэтому весь этот арсенал у себя держал Клауд, по мере надобности предлагая другу. Однако самое же страшное заключалось в том, что в таком паршивом состоянии Сефирот не мог нормально играть. Он, конечно, держался, как мог, и всё же режиссёр, зная, что тот может лучше, каждый раз называл дубли «жеваной замазкой» и требовал переснять. — Ну же, покажи мне ярость настоящего злодея, Сефирот! Свет, камера, мотор! — «Я долго думал, что тебе подарить», — как можно более злодейским голосом начал Сефирот, не слыша, как неуловимо изменился его голос. Он замахнулся мечом. — «Может, отчаяние?» — А может, капли в нос? — Клауд достал из кармана заветную бутылочку. — И вот это, — в другой его руке оказалась пачка платочков. — Дай сюда, — пунцовый от смущения Сефирот выхватил у него «вещи первой необходимости», как их назвал Рено, и отвернулся. Послышался сдавленный нервный смех. Под конец всегда так случалось — актёры начинали подкалывать друг друга, хоть и прекрасно понимали, что только затягивают съёмку. — Свет, камера, мотор, — вздохнул режиссёр, не чувствуя в себе былого запала. Он-то точно знал, что одной-двумя шуточками дело не обойдётся. Так и вышло. Клауд каждый раз по-новому обыгрывал сцену с платочками и каплями, Сефирот всё больше сатанел, а зеваки ржали, не стесняясь. Даже искренне сочувствовавший Сефироту Кададж не мог удержаться и держался за живот. Режиссёр молился только об одном — чтобы всё это закончилось раньше, чем… — «И что же сделало тебя таким… сильным?». — Капли в нос! — Клауд снова вынул из кармана пузырёк. — А-а-а-а-а-а-а!!! — Сефирот совсем не картинно замахнулся Масамунэ и понёсся вперёд, на Клауда, со скоростью хорошего курьерского поезда. В глазах актёра сверкала самая настоящая ярость и злость. Зеваки притихли, оробев, а Клауд, не будь дураком, помчался от Сефирота. — Свет, камера, мотор! — взвизгнул режиссёр. — Клауд, давай же! — А сам не хочешь попробовать сразиться с этим психом? — отозвался тот, тем не менее разворачиваясь лицом к «врагу» и вставая в боевую стойку. — Я требую повышения гонорара! Сефирот, похоже, не слышал ни слова из прозвучавшего диалога — он просто хотел убить Клауда: здесь, сейчас. Зазвенела сталь.