Свет, камера, мотор!

— Отлично! Великолепно! — режиссёр хлопал в ладоши. — Ребята, вы были неподражаемы! Тяжело дышащий (безусловно, из-за насморка) и весь красный Сефирот ещё не полностью отошёл от своего припадка гнева. Он смотрел на Клауда, будто бы мучительно решая внутри себя вопрос — попытаться добить его сейчас или всё-таки сохранить силы для дальнейших съёмок. Клауд же поглядывал на Сефирота с явной опаской, будто бы ощущая, что сейчас чаша весов может склониться не в его пользу. Он дрожащей рукой вытащил из кармана назальный спрей и платочки и протянул Сефироту — на этот раз без шуток. Тот, зарычав, выхватил всё это у него и через миг уже дышал свободно. — Ну всё, — ободряюще сказал режиссёр. — Остался последний диалог. Пожалуйста, соберитесь. Я понимаю, что сейчас уже глубокая ночь, и все хотят домой… и всё-таки. Клауд, Сефирот! Свет, камера, мотор! — «На колени. Моли о пощаде», — безо всякого выражения начал Сефирот. Режиссёр закрыли лицо ладонью. — Нет, так не годится. Заново. Свет, камера, мотор! — «На колени. Моли о пощаде», — точно так же пробубнил актёр. — Сефирот, ты что издеваешься? Где выражение лица и тон антагониста? Переснимаем. Свет, камера, мотор! Так продолжилось ещё несколько десятков раз. Режиссёр пытался кричать, уговаривать, угрожать — всё было бесполезно. — Свет, камера, мотор, — без своего обычного задора возвестил режиссёр. Его мысли были заняты не тем. Подумать только, он так рассчитывал на эти последние кадры, ведь, как правильно сказал продюсер, Сефирот — это их визитная карточка! Но дубли получались один другого хуже… — «На колени. Моли о пощаде». И тут ко всеобщему удивлению Клауд действительно бухнулся на колени и сказал: — Пожалуйста, Сефирот, играй, наконец, нормально! Тот как-то странно поморщился, что вполне могло бы сойти за улыбку, особенно учитывая его паршивое настроение. Щёлкнула «хлопушка», возвещая о новом дубле. — «На колени. Моли о пощаде». Режиссёр, до этого отрешившийся от реальности и мучительно думавший, что же теперь делать, вдруг поднял голову и с удивлением посмотрел на Сефирота: — Уже лучше, — он кивнул. — Давай же, попробуй ещё раз. Кададж, полууснувший в кресле, вдруг помотал головой, встал и, пока Сефирот вполне безуспешно продолжал сражаться с так некстати нагрянувшим приступом бездарности, быстро обошёл всех актёров, что-то шепча каждому из них на ухо. Кто-то кивал, кто-то возмущался, но в конечном итоге все, по-видимому, пришли к некоторому соглашению. — Свет, камера, мотор! — «На колени. Моли о пощаде». В этот момент весь актёрский состав, сидевший на площадке (кто в креслах, кто на стульях, а кто и на полу), молитвенно сложил руки, глядя на Сефирота. Клауд, заметив это, вновь упал на колени. — Играй уже нормально, — прошептал он так, словно бы был нищим, выпрашивающим монетку. — Свет, камера, мотор! — «На колени!», — взревел Сефирот, и в его голосе слышалось явное превосходство, а на лице было то самое фирменное выражение главного антагониста, которого безуспешно пытался добиться от него режиссёр. — «Моли о пощаде!». Актёры аплодировали стоя, режиссёр прыгал от счастья, Клауд на радостях обнял старого друга, который, похоже, так и не понял, что они только что закончили снимать фильм. Только Аерис, отвернувшись, фыркнула: — Я же говорю — звёздная болезнь, а ещё говорит, встречи с фанатами не любит…