Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Поезд качало. Дан задремал, благо азартно обмывающие дембель друзья про него забыли. Во сне было много зелени и гор — все вокруг плыло в светлой весенней листве. Там, на юге, она появляется уже в марте.       Он стоял чуть в стороне от тропы, по которой они ходили обычно, держался за ветку, потому что кружилась голова. Все сильнее казалось, что мир сейчас расплывется и стечет куда-то под ноги.       Дождь. Капли режут куртку, рубашку, кожу… Острые, свинцовые капли. Diable…¹ Ненавижу дождь.       — Мам, можно я спать попозже?       — Уже и так поздно, Дэни.       Мальчишка вздыхает, неохотно тянет к себе одеяло.       — А мы завтра пойдем в парк? Там качели. На них можно летать.       — Если дождя не будет, — улыбается мама.       Данька фыркает.       — Не люблю дождь. Он вредный.       — Нет, — смеется мама. — Дождь бывает разный. Синий, желтый…       Мальчишка широко раскрывает глаза. Ему представляется, как на облаке сидит взъерошенный человек, вокруг него ведерки с красками, а в руках — разные кисти. Он брызгает на капли, и они начинают блестеть упругими цветными боками. На них светит солнце — там, выше облаков.       — Ложись, Дэни.       — А споешь?       — Конечно.       — Про что?       — Хотя бы про дождь.       — Ух ты…       Данька забирается под одеяло, натягивает его до самых глаз и готовится слушать. Мамины песни надо слушать, обязательно представляя что-нибудь. Она часто поет ему перед сном — и французские песни, и русские. Она учит их, потому что на чужом языке проще сначала петь, а уж потом говорить…       — …дождь бывает желтый, синий, серый, голубой… Голубой — он самый добрый, с ним цветы цветут. Голубой идет недолго, его долго ждут…       — Почему долго ждут? — немедленно спрашивает любопытный сын.       — Потому что ждут очень сильно. А тогда время дольше тянется.       — А если не ждать? Совсем-совсем. И он — раз! — и пришел.       Мама снова смеется.       — Вот я не буду ждать, совсем-совсем, а ты — раз! — и заснул…       Данька хмурится.       — Это что, про меня, да?       — Что ты, маленький, — гладит его по руке мама и тихонько напевает: — …синий дождь раскрасит сливы у тебя в саду. Синий дождь — он самый сильный, от него растут.       — Ой, мам! Анри сегодня поймал шмеля!       — Что сказал на это шмель?       — Обиделся. И цапнул его.       Наконец Данька закрывает глаза. Вернее, они сами закрываются, так незаметно, что он и не понимает: то, что видит вокруг, — уже почти сон. И сквозь этот сон укрывает его мамин голос:       — …спи, малыш, приходят к людям разные дожди, только черный дождь не будет на твоем пути…²       Дан стоял на крыльце парикмахерской, забыв про капюшон, дождь поливал его, хлестал каплями, затекая за шиворот, поэтому ему казалось, что он тонет в этой холодной воде. Веселый весенний дождь. Настины глаза на фотке тоже были веселыми.       Какой кусок души вы хотите у меня отрезать? Выбирайте, чего там. Можно этот, в нем всякая хрень вроде памяти, ощущений… и способности видеть разную туманную фигню. Вот тут, м-мать его, сострадание — его я отдам с удовольствием, насколько проще будет! Стану Казанцевым. А еще лучше — Лыжей. Этому вообще все фиолетово. Еще есть уголок с совестью — эксклюзивная часть, забирайте, отдам просто так, да нет, приплачу еще! Только отрежьте нахрен… Оставьте мне раздолбайство, весь мир и пару новых коньков…       Данька почувствовал, как в спину толкнула открывшаяся дверь.       — Молодой человек…       Он не обернулся. Сбежал с крыльца и пошел наугад, не соображая в какую сторону.       Грустно… вот бабушка все время ей говорит — чаще улыбайся. Она бы и рада… но Даньки опять на льду нет, и улыбаться совсем не хочется. Третий день он не приходит. Даже Яночка заинтересовалась, куда ее воздыхатель подевался. Посматривает на Асю непонятно. Может, сходить к нему?       Раскатавшись, Ася подъехала к бортику.       — Наталья Алексеевна, а Дан не звонил? Он… заболел, что ли?       — Сегодня его не будет. Пройди все элементы, кроме поддержек.       Ася кивнула. Ладно… может, завтра придет. И уже почти оттолкнувшись от бортика, повернулась:       — А можете адрес его дать? Я забыла квартиру…       Наталья Алексеевна внимательно посмотрела на нее. Действительно, пусть сходит. Так будет спокойнее…       Сердце у тренера было не на месте.       Сегодня, часа в два, когда катались второгодки, Дан появился в Ледовом — в расстегнутой куртке, промокший насквозь и с абсолютно неадекватными глазами. Он встретился ей в холле. Посмотрел так, словно она была стеклянной.       Наталья Алексеевна привела его в тренерскую, заставила снять совершенно мокрую куртку, тормошила, пытаясь добиться хотя бы слова. Но он молчал. Только ежился иногда — и неудивительно, руки были совершенно ледяными.       — Даня… Сейчас я принесу тебе чай. Горячий. И ты мне все расскажешь. Договорились?       Он посмотрел на нее и, кажется, кивнул. Хоть что-то…       Но когда Наталья Алексеевна вернулась с чаем, парня в тренерской не было. Она встревожилась не на шутку. Куртки не было тоже, значит, он ушел совсем. Через пятнадцать минут начиналась тренировка ее малышни, поэтому отойти было совсем никак. Без особой надежды она набрала его домашний номер — может, отец дома и расскажет, что же случилось… послушала длинные гудки и со вздохом положила трубку.       Только бы он не сорвался в какую-нибудь подростковую глупость. Такой перспективный мальчишка. Они с Асей сейчас пошли вверх в плане техники, и очень здорово — на совещании по следующему сезону директор сделала ставку именно на них. Что же с ним происходит? Не связался бы с плохой компанией, в его возрасте это часто случается. От него не пахло ни алкоголем, ни травой. Но кто их знает. Есть таблетки… Эта молодежь чего только не употребляет. Отпустив первогодков, Наталья Алексеевна снова позвонила Дану домой — и снова безрезультатно. Куда же он пошел в таком виде?       Потом появились Ася, Матвей и Яна. То, что Ася захотела к нему зайти, очень хорошо. Но… лучше подстраховаться.       — Матвей, — остановила она парня, когда тот выходил со льда. — Ты можешь сегодня вечером к Дану зайти?       Тот пожал плечами.       — Наверное… если надо.       — Надо. Только сходи один, ладно? Поговори с ним… ну, ты понимаешь. Вы между собой быстрее договоритесь. Может, он тебе расскажет, что там у него случилось.       — А что у него случилось? — без особого интереса спросил Матвей.       — Вот я и хочу узнать. Его третий день нет непонятно почему.       — Ну… ладно.       Часы на табло показывали 19:32. Данькин отец уже должен быть дома. Надо еще раз позвонить.       Ворон щелкнул зажигалкой, сделал пару затяжек и выругался. Дождь гасил сигарету с упорством борца за здоровый образ жизни. Стас толкнул друга в бок.       — Вон остановка, пошли. Там прикурим.       Парни зашли под жестяную крышу, закурили, не обращая внимания на недовольные взгляды прятавшихся от дождя людей. Ворон показал взглядом в угол.       — Гля, кореш твой.       — В натуре. Эй, Морнэ. Спишь, что ли?       Дан сидел на скамейке с закрытыми глазами. Стас взял его за плечо.       — Ты че? В отлете? Слышь, Ворон, давай его… того… к нам. Глотнет малость, в себя придет. Вставай, Француз, харе спать.       Данька пожал плечами. Ему было все равно, куда идти и с кем. С Казанцевым даже лучше, чем с кем бы то ни было, — ему ничего не надо рассказывать.       В подвале было тепло. Уже потом Дан понял, что это после улицы, потому что откуда отопление в заброшенном магазине-то?       А наверху были остатки постройки постсоветских времен, куда и привели его Стас и Ворон, а затем уже спустились в подвал по лестнице в десяток ступеней. Это была та самая заброшка, возле которой Данька после похорон Таньки видел сцепившуюся в драке шпану.       Под потолком шли трубы, кирпичные стены были разрисованы из баллончика и увешаны плакатами с полуголыми красотками. Возле стены стоял старый диван, который явно приперли со свалки. Да и остальная мебель тоже была не из магазина — в середине колченогий стол, ящики вокруг него играли роль стульев. На столе нелепо и не к месту стояла изящная хрустальная пепельница. У противоположной стены Данька увидел полуразобранный мотоцикл и запчасти от него.       — Здоров, братва, — послышался детский голос.       С одной из труб на пыльный пол спрыгнул мальчишка лет восьми (как потом узнал Дан, ему было уже одиннадцать). Типичный беспризорник в куртке не по размеру, рваных джинсах и кроссовках, из дырок в которых торчали пальцы. Он стянул шапку, явив миру копну белокурых немытых волос.       — О, а это че за чел? Здоров, коли не шутишь.       И протянул Дану грязную лапу.       — Жека.       Данька пожал ее и сел на ящик.       — Это Дан. Обшмонаешь — башку сверну, — сказал Казанцев.       — Я — обшмонаю? — обиделся пацан. — Сам ты… своих трогать — западло.       Дан усмехнулся, а Жека, деловито покопавшись где-то в углу, достал полбуханки хлеба и сморщенное яблоко.       — Давай, пошамай, а то околеваешь небось. Ханки³ нет, все выжрали.       Жека и сам отломил кусок хлеба.       — Ты шамай, не стесняйся. Кого стесняться, тут все свои. Мы тут живем… Ну так, кто живет, кто просто приходит. Хочешь — можешь оставаться. На трубах, когда пригреешься, то тепло.       — Да мне есть где… — ответил Дан.       Но предложение Жеки было настолько от души, что он усмехнулся:       — Но если из дома выгонят, приду.       — Из дома? У тебя предки тоже того?       Он щелкнул себя пару раз по худой шее.       — Нет. Просто…       — Не бухарики? А че, лупят? Так бывает…       — Да нет, Жека, не лупят. Ладно, забей.       Дан взял со стола яблоко. Обстановка тут настолько отличалась от того, к чему он привык, что будто в другое измерение попал. Или сон. Может, он заснул еще тогда, месяц назад, когда Танька с крыши полетела?.. И сейчас проснуться можно… Он посмотрел на руки. Десять. Хоть отрезай парочку. Десять пальцев… Сука…       Стас хлопнул Ворона по плечу.       — Ну, раз наш многоуважаемый Француз не собирается отбрасывать копыта и даже нашел собеседника, можно сходить за бухлом.       Парни ушли. Жека задвинул засов на двери и забрался обратно на ящик, поджав под себя ноги.       — А тебя выгнали? — спросил Дан. — Или сам?       — Сам ушел. Дома достало все. Мама… Она хочет нормально жить, а я мешаю. Да и ладно, пускай живет, мне-то что. Наоборот, тут свободнее.       Пацан полез в карман и вытащил сигареты. Протянул Дану открытую пачку.       — Хочешь? Тут все культурно, вон, и пепельница есть, — хихикнул он, показывая на стол.       Там лежала зажигалка — красивая, в виде дракона. Явно на заказ сделанная штучка.       — Это Ворона.       Жека покрутил в пальцах вещицу, потом аккуратно положил на место.       — На зоне сделана. Не ширпотреб какой.       Дан секунду подумал и вытащил из пачки сигарету. Курить до сих пор он не пробовал — жизнь спортивная, все дела, да и просто как-то не складывалось. Никто не предлагал, а самого не тянуло. Он щелкнул зажигалкой и затянулся. Хрень какая… В голове почти сразу зашумело. Было холодно. Дан закашлялся и стянул мокрую куртку. Жека понятливо кивнул и полез на трубы, скинул вниз одеяло — все в дырах, но теплое. Из прорех лезла вата.       — Во, грейся. Ща братва водяру принесет, выпьешь и согреешься. Ты не думай, я не алкаш, да мне пацаны и не дают — мелкий еще, говорят. А то не вырасту. А в электричках маленьким лучше подают. Я иногда пою. Знаешь как?       И запел детским ломающимся голосом:       — Целый век я по тюрьмам скитался, не видал я родного угла, ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила… Ну, это меня дед Семен научил. Я, когда на вокзале жил, с ним скорешился. Он на тележке ездил, и я рядом был, тележку поднимал, если надо. Он потом по пьяни под поезд угодил.       Послышались глухие удары в дверь.       — Открывай, малой!       Жека пулей слетел с дивана и помчался к двери. Отодвинул засов — тот глухо лязгнул.       В подвал вошел… ростом и телосложением вроде парень, но вот копна светлых волос (нехилая такая копна, почти до пояса) сбивала с толку.       — Жека, здоров. Че нового?       — Вот, он.       Грязный палец указал на Дана.       — А, здорово. Какими судьбами? Я Киса. Точнее, Игорь, но все зовут Кисой.       — Ага, Кирсанов он, — добавил Жека и почему-то засмеялся.       Киса сел рядом с Данькой, закурил тоже.       — Во на улице мокрота. У вас пожрать есть?       Жека подвинул ему остатки хлеба.       — Больше нету. Может, пацаны принесут.       Данька никак не мог согреться. Одеяло, конечно, помогало, но только снаружи. Первым делом перестали мерзнуть руки; и он автоматически в каком-то уголке сознания поставил значок «безопасно». Связывать ощущения в ладонях с происходящим вокруг он уже научился… Но там, внутри, что-то застывшее ледышкой так и оставалось замороженным, как ядро холодной планеты.       Киса вытащил из-за пазухи бутылку.       — Чего тебя трясет? Ща греться будем. Стакангенсы побили, ну и ладно. Из горла выпьем.       Он открыл бутылку — это было дешевое вино.       — А ты кто?       — Француз, — подсказал Жека.       — Че, в натуре француз? Ништяк, — одобрил Киса, — говорят, французы винишко любят, не то что наша братва. Ниче слабее самогонки не пьют.       — Дан я. И тоже слабее ничего… — усмехнулся Дан.       — Ого, — уважительно сказал Киса.       — …не пробовал. И самогонку тоже, — закончил Данька.       — Не боись, втянешься, — заржал Киса и сделал неплохой такой глоток из бутылки.       И протянул ее новому знакомому.       Дан взял бутылку. Он даже не колебался. Ему хотелось согреться. Он и вкуса почти не почувствовал — только разливающееся внутри тепло.