Перейди мост, прежде чем его сжечь

      — Дома он, — сказал папа из коридора. — Данила! К тебе пришли, — он заглянул в комнату, оценил масштабы бедствия и вздохнул: — Ясно. Иди хоть холодной водой умойся, чудовище. Я пока Асю чаем напою.       Данька подумал, что когда где-то там, в небесных канцеляриях, раздавали святость, папа, вероятно, стоял последним и ему досталось все неизрасходованное ранее — от отказавшихся.       Холодная вода растворила головную боль. Он даже подумал, что Танька нашла ему универсальное лекарство. Еще бы от душевных переживаний помогало…       — Ась, пойдем ко мне. Забирай чашку.       — Тебе сделать чай, Данила? — спросил папа. — Или рассольчику?       Папино ехидство заставило Даньку поморщиться. Не было у него настроения шутить.       — Не надо, — буркнул он. — Ась, пойдем.       — Тебе плохо, да? — спросила она, когда Дан привел ее в комнату, махнул рукой на стол — чашку поставь — и, забравшись на кровать, потянул за руку, усаживая рядом.       Она была у него первый раз. Впечатление от количества книжных полок не портил даже умеренный подростковый мальчишеский бардак. Первый же ее взгляд выхватил корешок с названием «Le Comte de Monte-Cristo». Следующее имя было явно испанским. «Lope de Vega», — прочитала она.       — Мне страшно, Ась, — неожиданно даже для себя ответил он на ее вопрос.       Видимо, пришел тот момент, когда необходимо кому-то рассказать. Иначе вполне возможен вариант сойти с ума или наложить на себя руки. Даньке нужен был человек, который будет знать, с которым можно поговорить обо всем, — живой человек. Ася… он вдруг почувствовал, что она его поймет. И поверит. Она привыкла ему доверять, а он — заботиться о ней и беречь.       Но сейчас судьба с ухмылкой крутанула финт и поменяла их местами.       — Как ты можешь чего-то бояться? — с искренним недоумением спросила Ася.       По ее представлению, Дан был таким… надежным и сильным. Его руки были защитой от всего на свете. Ей бы в голову не пришло, что ему может быть страшно.       — Я… ко мне приходит человек, который… которого нет, понимаешь?       — Как это? — не поняла она. — Придуманный?       — Если бы… Вот бы действительно оказалось, что я ее сочинил. И вообще все сочинил. Но тогда мне пора в психушку.       — Расскажи, — почти шепотом попросила Ася.       Однако найти подходящие слова оказалось нелегко — тема была уж больно… невероятная. Ася устроилась рядом и не сводила с него глаз. Данька сжал ее руку — как на льду — и вдруг успокоился. Разом, как будто нервную систему выключили.       — У нас в классе девочка погибла. С крыши упала. Потом стала приходить ко мне. Я думал сначала — сон. А оказалось…       — Она тебя пугает?       — Нет… да, — сбивчиво сказал Данька. — Ну, не то чтобы хочет напугать, скорее наоборот. Но так получается. Она же… мертвая, понимаешь?       Ася потянула к себе лежащий на кресле плед. С ним было как-то уютнее.       — Не зовет тебя с собой? — спросила напряженно.       Об этом она много слышала. Что умершие обычно приходят, чтобы забирать живых… и всякое такое.       Данька помотал головой.       — Нет, наоборот.       — Данила, я в магазин схожу, — сказал папа, заглянув в комнату.       Данька посмотрел на него, как на неразумное дитя.       — С ума сошел? Давай мы с Асей сходим. Что надо-то?       — Да сидите. Вон как хорошо устроились.       Действительно, они сидели рядышком на кровати у самой стены, Данька кинул под спину подушку, Ася набросила на него плед. Она так и не выпустила его руку. Или он ее.       — А ты валидол свой только что пил, — возразил Дан и посмотрел на Асю. — Сходим?       Она кивнула.       — Не валидол, а валокордин. Ладно, сходите. Хлеба возьмите, свеклу и сметану. Я борщ сварю.       — Ура. Здорово.       Борщ был единственным блюдом из папиного меню, которое Данька ел всегда, охотно и в неограниченных количествах. Уж очень вкусный.       На улице было тепло. Весна в этом году била температурные рекорды.       — Хорошо как, елки… Зря я куртку надел.       Ася немного подумала и нерешительно взяла его за руку. На катке это происходило естественно, само собой, а сейчас ей пришлось словно в холодную воду шагнуть. Но он в ответ переплел свои пальцы с ее, как будто делал так всегда и это было привычно.       — Дань… а она часто приходит?       — Не очень.       В магазине толпился народ. Пятница, впереди выходные. Народ собирался на дачи. Данька набрал в корзину того, что просил папа, и взял еще несколько мандаринов. Он знал, что Ася их любит.       — Если она плохого не делает, почему ты боишься? — спросила она шепотом.       Они стояли в очереди на кассу, и Дан ответил так же негромко:       — Я не ее… хотя ее тоже… дома расскажу, ладно.       Они еще постояли около подъезда, съели по мандарину.       — В общем, я вижу, если человек скоро умрет, — сказал Дан, открывая дверь.       Ася остановилась так внезапно, что он толкнул ее в спину.       — Как это?!       Глаза ее стали огромными и испуганными. Как тогда, в больнице, когда его избила казанцевская кодла.       — Ну… вижу. Туман рядом с человеком. Я не знаю, в каком временном промежутке это работает. Настя погибла на следующий день.       — А… она кто?       — Парикмахер.       — Может, совпало так?       — Нет.       Они зашли в квартиру. Папа обрадованно унес пакет на кухню, а Дан с Асей забрались обратно под плед.       — Почему ты думаешь, что не совпало?       — Н-не знаю, как объяснить. Я это понимаю. Чувствую. Как будто… блин. Ну, ты смотришь, например, на дерево. И видишь, что листья зеленые. Нет, не то… ты понимаешь, что оно живое и растет. Ну… не знаю я! Хоть вешайся.       Наконец Ася сделала то, чего очень давно хотелось, — погладила его по плечу.       — Я понимаю. Ты просто чувствуешь. И ничего не можешь сделать?       Дан покачал головой.       — Страшно, — прошептала Ася. — Наверное, все-таки это можно изменить. Только надо очень-очень захотеть.       — У тебя чай остыл, — сказал Данька.       Тоска накрыла его с головой. Как же все это надоело… В какой из прошлых жизней он сумел нагрешить в таких количествах? Лучше бы рыбой родился. Сожрали бы быстро — и все. А может, кто-то ставит на нем эксперимент? По измерению стабильности и устойчивости психики индивида пубертатного периода под влиянием особо сильных эмоционально-стрессовых ситуаций… и склонности данного индивида к истерии. Или проще: как воспитать полноценного психа за полгода.       — Ты же сильный. Наверное, такие, как ты, могут менять мир.       — А Настя все-таки умерла, — вздохнул он.       До сих пор эта вселенская, на его взгляд, несправедливость не давала ему покоя. Зачем нужно показывать ему то, что произойдет, если нет возможности ничего исправить?       — Дань, мир, он… звучит. По-разному. У тебя сейчас — тяжело… очень. Но можно его перенастроить, понимаешь?       — Мажор и минор? — усмехнулся он.       — Не-ет… это слишком просто. На самом деле настроений очень много. И я точно знаю, что ты сможешь. Помнишь, ты огнем был? В произвольной?       — Ну… да.       — Ты им в самом деле был. А огонь может многое. Не только сжечь дотла.       Ася допила остывший чай и осторожно поставила чашку на стол. Она всегда все делала очень аккуратно, словно боялась напортить.       — Спасибо, Ась, — искренне сказал Данька. — Как здорово, что ты пришла…       — Я уже пойду, ладно? А то на тренировку опоздаю. Ты как сегодня?       — Не. Завтра приду. Мне… подумать надо.       — Только не проспи. Завтра утро. Дань… а на скольких языках у тебя книги?       — Э… на четырех, кажется, я не считал.       Ася ушла. Дан посидел немного на кровати, крутя в пальцах ручку, которую взял со стола. Да. Надо искать бумагу, потому что… потому что надо.       Не смотрите в окно — оглянитесь назад.       Темнота, тишина и задумчивый взгляд.       За окном — тишина и немая листва,       За плечом — растворяет молчанье слова…       — Пап, я пойду на улицу.       — Куда тебя опять несет? Сейчас борщ будет!       — Я потом…       Понесло его, разумеется, снова на крышу. Он недавно слышал разговор Стаса с дружками о ремке — заброшенной рембазе. Говорили, что с нее видно почти весь город, а охраны никакой, подняться можно свободно. Правда, говорили еще, что там люди пропадают и самоубийств много было; и вообще ремка была обернута слоем мистических легенд и историй, как яйцо ватой. Если верить Асиной теории о том, что мир звучит настроением, в заброшенной рембазе ему сейчас самое место — идеальнее унисона не придумать.