Перейди мост, прежде чем его сжечь

      До рембазы в бывшем военном городке можно было дойти минут за десять совершенно безлюдным перелеском. Грибникам не время, мамаши с колясками, ухитряющиеся гулять в самых непредсказуемых местах, сюда тоже не добирались. По тропке, еле заметной в сухой прошлогодней траве, давно никто не ходил. Непонятным образом сохранившийся в городе кусочек леса начинался почти сразу за школьной оградой. Дан часто уходил сюда после уроков (иногда вместо) — особенно после того, как кончилась зима. Ему нравилась теплая шершавая кора деревьев. Прижав к стволу ладонь, он чувствовал тяжелую полноту живого существа. Мертвые деревья были совершенно иными… их даже трогать не хотелось.       Весна стремительно набросила на землю легкое и теплое пушистое покрывало шариков вербы и желтых одуванчиков, которые в этом году появились очень рано. Снег даже в мрачноватом ельнике уже сошел. На полпути Дан попал ногой в предательски замаскированную травой лужицу. В кроссовке хлюпнуло.       — Ч-черт…       Вода была совершенно ледяной. Мерзкое ощущение.       Данька пересек полузаброшенную тихую улицу и оказался почти на месте.       Между бетонными стенами гуляло звонкое эхо. Дан добрался до полуразрушенного лестничного пролета. Вниз или наверх? Говорили, что под рембазой несколько подвальных этажей. Но в темноту не очень хотелось, поэтому Данька стал подниматься, прислушиваясь к вязкой неустойчивой тишине. Вроде бы тут планировали строить завод по сборке авиационных двигателей, поэтому помещения были просторными и гулкими. Любой шорох отзывался сразу во всех направлениях, и Дану казалось, что кто-то идет вместе с ним — только чуть в стороне. Может, по соседней лестнице… По слухам, тут одно время собирались сатанисты; и жертвы, про которые народ шептался с боязливым удовольствием, были самыми разнообразными — вплоть до человеческих. Вход в заброшку власти несколько раз пытались закрыть, заваривая либо закладывая кирпичами, но подростки очень быстро, буквально на следующий день, разбирали все заслоны. Тратить бюджетные средства на охрану администрация сочла нецелесообразным; в итоге все махнули рукой, а молодежь так и продолжала тусить в недостроенном здании, балуясь наркотой, алкоголем и расписывая стены граффити, признаниями в любви и цитатами из популярных песен.       Дан поднялся на один из верхних этажей, по ощущениям — шестой или седьмой. Он не считал. Только медленно шагал по бетонному полу, слушая поскрипывание в промокшей обуви. Получался своеобразный неровный ритм, а холод от задувавшего в оконные проемы ветра растекался по телу, добираясь до кончиков пальцев. Когда озноб усилился, стал острым и колючим, Дан настороженно остановился. Нет, это не просто мокрая подошва.       — Таня? — негромко спросил он.       Под потолком метнулось эхо. Краем глаза он уловил движение и быстро повернулся. Обрезок металлической трубы, прокатившийся поперек оконного проема, замер, наткнувшись на какое-то препятствие.       Пальцы морозило.       — Ты же тут.        Ощущение присутствия впивалось иголками.       — В последние дни я все чаще чувствую себя то придурком, то шизофреником, — громко сказал Дан. — Разговариваю неизвестно с кем, вижу черт знает что… Ты тут, точно.       — Тебя фиг обманешь теперь.       Может, конечно, у дальнего окна секунду назад никого и не было, но поклясться в этом Данька не мог, ибо внимание у него сейчас было на уровне гиперактивного дошкольника. Вполне возможно, что светлое пятно, выделяющееся в подступивших сумерках, появилось давно.       — Зачем меня обманывать? — хмуро спросил он.       Танька спрыгнула с подоконника и подошла ближе.       — Научись делать это сам. Иначе сойдешь с ума.       И в ответ на его недоумевающий взгляд объяснила:       — Нельзя считать каждую беду своей. Проблема в том, что ты когда-то это пережил. И сейчас горе совершенно незнакомых тебе людей тревожит твое, понимаешь? Вытаскивает то, что ты стараешься спрятать как можно глубже.       Дан не ответил. Повернулся к ней спиной и пошел в угол — туда, где валялись разбитые бетонные блоки, сел на самый большой обломок. Мучили замерзающие руки и подступающий к горлу ком.       — Слезы помогают, — сказала Таня. — Не надо их стесняться.       Он и не подумал, что прятаться от нее бесполезно.       — Что случилось с Настей? — спросил он тихо.       — Машина сбила на переходе. Прямо там. На работу шла.       — Но это можно как-то изменить? Невозможно же ничего не делать!       Таня покачала головой.       — Пока нет, Дань. Это судьба. Будешь в нее вмешиваться — только хуже сделаешь. Дороже выйдет.       — Тогда в чем смысл? Зачем все это нужно? Просто знать, что человек умрет?       — Любое знание бессмысленно. Потому что сама жизнь не имеет смысла.       Дан настолько обалдел, что не сразу нашелся, что ответить. Более спорного утверждения он еще не слышал. В голове сразу возникло столько возражений, что он растерялся. Если любое существование — бессмыслица, то кто-то серьезно просчитался, создавая этот мир. Цель, наверное, у него была другая.       — Я не понимаю, зачем тебе верить.       — Не верь, — усмехнулась Танька. — Это необязательно.       Даньке показалось, что выражение «едет крыша» он ощущает на себе буквально. Что-то похожее было, когда он пил в подвале со Стасом — пространство вокруг стало звенящим и зыбким.       Где-то за стеной, в соседнем помещении, раздался непонятный звук. Данька замер и прислушался.       — Птицы, — махнула рукой Танька. — Они здесь часто…       Но Дан все же подошел к пролому в стене и осторожно заглянул в соседнее помещение. Оно было гораздо меньше. На одном из окон сидел голубь. Откуда она все знает?       — Почему ты не пришла, когда я тебя звал? Я понимаю, что делал что-то не так, но я не умею… не знаю, как правильно.       Голос он все-таки понизил. На всякий случай. Встречаться с местной гопотой не особо хотелось.       Танька пожала плечами.       — Научу. Потом. Сейчас у тебя все равно не получится.       — Почему?       — Нужна спокойная голова. Полное отключение эмоций.       — Спокойная? И ты можешь вот так спокойно на это смотреть?!       — Я — могу, — холодно сказала Танька. — Поверь.       Данька был в отчаянии. Он уже забыл про осторожность и про то, что хотел говорить тише. Дальнейшее существование рисовалась настолько безрадостным — хоть в петлю. Прятаться от людей? Ходить в темных очках?       Последнее время жизнь состояла сплошь из вопросов. Ведь есть люди, которые видят чужие смерти, он не один такой. Как они справляются с этим?       Они молчали долго. Дан рисовал в воображении дерево — аккуратно, ветку за веткой, прорисовывая каждую прожилку листьев и выступы на коре. Получался тополь. Тот самый, за окном. Помогло. Даже боль в пальцах утихла. О чем думала Танька, он представить не мог — да и умеют ли призраки думать?       — Что мне делать? — наконец тихо спросил он.       — Попробуй как-то совместить жизнь с реальностью.       — И это говоришь мне ты? — изумленно хмыкнул Дан, посмотрев на нее в упор. — Ты таскаешь меня по крышам и заставляешь видеть чужие смерти.       — Данечка, все это ты делаешь сам. В этом деле невозможно заставить.       — Ну-ну.       — Хочешь сказать, ты недоволен?       — Да! Хотя… теперь уже не знаю, — честно сказал Дан. Любопытство все-таки сидело где-то на краю сознания и подзуживало — ты не такой, как все! это же круто! — А это можно как-то отключать? Я же боюсь на людей смотреть.       — Нет, Дань. Отключить нельзя, — вздохнула Танька. — Понимаешь, если ты видишь — значит, это живет в тебе. Нельзя же открыть дверь, которой не существует.       — А запереть эту дверь можно?       — Можно. Но ключ будет при тебе, понимаешь? Всегда.       — Кошмар какой-то…       — Ты научишься не реагировать так остро. И доставать этот ключ, когда это действительно будет нужно.       Ему бы ее уверенность… Лучше закопать этот ключ на перекрестке двадцати восьми дорог. И забыть место. Амнезию бы…       — А ты привязана к определенному месту? Ну, если я уеду… в Марсель, например. Смогу тебя видеть?       — Марсель — не мое место, — пожала плечами Танька.       — Вот так просто? — не поверил он. — И на каком расстоянии это работает?       — Данечка… на самом деле, если ты очень захочешь…       Танька посмотрела ему прямо в глаза. Не отрываясь смотрела, пока он не почувствовал, что пальцы опять начали мерзнуть. Взгляд ее темнел, превращаясь в затягивающий в бездну колодец, и пытающегося сопротивляться Дана замораживало все больше, он прямо физически ощущал, как из него испаряется тепло — прямо сквозь кожу. Закрыть глаза, чтобы прервать зрительный контакт, не получалось. Не осталось ни одной мысли, только застывающие и ломкие ощущения, что делали его хрупкой ледяной фигуркой, готовой пойти трещинами обнаженных нервов.       Психика балансировала на грани слома и могла в любой момент улететь к чертям. Он был не в силах произнести ни звука, тело словно полностью исчезло вместе с возможностью говорить и видеть.       В этот момент за Танькиной спиной качнулся и полетел на пол тот самый кусок металлической трубы. Эхо разлетелось под потолком, от многократно усиленного и наплывающего волнами звона заложило уши.       И когда внезапно все прекратилось, Дан чуть не упал, будто марионетке обрезали нити.       — … ты сможешь все. Но теперь понимаешь, насколько ты должен захотеть? — услышал он тихий голос, с трудом пробившийся в его сознание.       — Нет… — еле выговорил Дан. — Это… как с огнетушителем… идти на… — слово никак не подбиралось, и он обессиленно сел прямо на пол, — …на бэтээр… нет таких сил… ни у кого.       Танька сидела в оконном проеме и с равнодушным видом качала ногой.       — Захочешь — сможешь все. Ты — больше, чем кто-то другой.       — Как это можно… остановить? Это… мясорубка для… для души.       Он с трудом открыл глаза и оторопел. Рядом никого не было.       Очень медленно возвращались чувства… и первым пришел страх. Нереально сильный, он неторопливо разворачивался внутри ознобным черным покрывалом, и от этого становилось еще хуже.       Как… как?! Как с этим справиться? Вот только-только он привык к ее появлениям, до такой степени привык, что начал забывать, кто она… иногда даже мило с ней болтая. Но она была мертвой… и несла смерть. С ужасающей силой, противостоять которой — выше человеческих возможностей. Как идти на бронетранспортер с огнетушителем.       Но апатия, проснувшаяся следом, сгладила острые углы. Дан устал. Настолько, что впервые в жизни у него мелькнула мысль одним махом оборвать все. Здесь это сделать невероятно легко — один шаг из оконного проема.       Смерть так упорно ходит за ним… почему бы не перестать от нее прятаться? Наоборот, повернуться к ней и шагнуть навстречу… Там, за чертой, его наверняка ждут.       Дан подошел к окну, выглянул. Уже почти стемнело, и обломки бетонных блоков внизу громоздились странными зыбкими тенями. Тишина заброшенного военного городка была ватной и давящей. Хоть бы собака пробежала, что ли…       Сколько шагов у него осталось? И кто подаст руку, когда он шагнет через край? Старуха — костлявые пальцы, островерхий капюшон, коса за спиной? Или… мама? Ее руки должны быть теплыми. Затылок залило жаром, будто на него легла горячая ладонь. Дан обернулся — он был почти уверен, что мама стоит за спиной. Пустая, безжизненная темнота разочарованно вздохнула и рассыпалась по венам холодными колючими мурашками.       Дан закрыл глаза. Внезапно его снова накрыло леденящее ощущение полета, как тогда, с Танькой. Сердце сбилось с ритма, застучало болезненно и остро, Дан задохнулся от смертельного ужаса, открыл глаза и резко шагнул назад. Споткнулся о какую-то железку и чуть не упал.       Ну нет.       «Дурак, — подумал он голосом Кати. — Псих».       На улице совсем стемнело. Даньку потянуло наверх, на крышу. Там наверняка теплее, чем в этой бетонной коробке. И спокойнее. Все-таки не зря про рембазу рассказывают стремные истории — атмосфера тут неуютная. Мысли дурацкие приходят…       Совершенно нечем было посветить под ноги. Проблема. Пара-другая переломов — да раз плюнуть. Уличное освещение в городке не работало уже лет пятнадцать, а полнолунием природа не радовала. С большим трудом ему удалось разглядеть стрелки часов.  Начало десятого. Черт. Отец волнуется. Надо выбираться отсюда. Крыша будет в следующий раз.       Путь вниз занял гораздо больше времени, чем подъем.       Дома Дан перевернул все ящики в поисках фотоальбома. Он хорошо помнил, как тот выглядел, — старенький, с потрепанными углами и улыбающимся жирафом на обложке. В альбоме были его детские фотографии — и одного, и с родителями, с Анри и Камиллой… По дороге с рембазы он вдруг понял, что не помнит маминого лица. Может, она не пришла именно потому, что он забыл… не смог нарисовать в воображении четкий образ?       Альбома он не нашел. Хотел спросить у отца… и не стал. Хаос в его голове спутал все мысли. Дан уже не понимал, что вообще с ним происходит и чего он хочет; как будто взгляд Таньки вытащил из его души ткань-основу и остались лишь оборванные клочки эмоций и чувств. Можно попробовать собрать из них диковинный пазл… кажется, злость и растерянность прелестно сочетаются с желанием спрятаться под одеяло и никого не видеть.       Дан пошел в ванную и решительно крутанул до отказа холодную воду.