Перейди мост, прежде чем его сжечь

      — Заходи. Если планируешь спать, дверь направо, там диван удобный.       Данька скинул кроссовки, зашел в небольшую комнату, похожую на каплю янтаря, — шторы и покрывало на диване были тепло-медового, очень уютного оттенка.       «Вот бы у нас так было», — подумал Данька и неожиданно спросил:       — Варь, а ты не хочешь замуж?       — За тебя? Хочу.       — Не, — поспешно открестился он, потом увидел ее смеющиеся глаза и добавил: — За моего отца. Выходи, а.       — Чтобы ты был моим сыном? Ни за что. Зачем мне сын с двойкой по химии?       — То есть муж с двойкой по химии тебя не напрягает?       — Муж — другое дело, — мечтательно протянула Варя. — А перевоспитывать раздолбая — то еще удовольствие… Кофе будешь? А вообще чего это ты не хочешь на мне жениться, а?       Варькины шуточки он иногда предпочитал пропускать мимо ушей. Хотя если задуматься… Сформулировать свое отношение к ней в свете брака оказалось сложно, даже если исключить разницу в возрасте. Так-то он ее обожал. С одной стороны, педагог-организатор нередко становилась для него палочкой-выручалочкой… но это сторона потребительская и несерьезная — сбежать с нелюбимого урока, заглянуть на перемене и получить пару домашних пирожков и тому подобное. Дело в другом. Данька чувствовал, что может прийти к ней с любой проблемой. Довольно острый взгляд на окружающую действительность Варя предпочитала прятать под внешним легкомыслием и совершенно не наигранной легкостью в отношении к жизненным обстоятельствам. Дан никогда не интересовался подробностями ее личной жизни, но искренне, с наивной подростковой убежденностью полагал, что кем бы ни был ее бывший муж, он точно дурак, что умудрился стать бывшим. Хотя жить с ней, наверное, нереально. Надо иметь гиперустойчивую к подколам психику и космическое чувство юмора. И прятать подальше топор. А то еще не удержишься однажды…       Ей было лет тридцать, наверное, тем не менее, она совершенно серьезно относилась к девятикласснику как ко взрослому. И вовсе не в том смысле, что предложила жениться, а… тут Данька окончательно запутался и ляпнул:       — А зачем мне змеюка в коробочке.       — Во нахал, — возмутилась Варя, включая чайник. — Я его тут машину учу водить, спать укладываю и все такое, а он меня в кобры. Так будешь кофе или нет?       Данька серьезно задумался. Он вроде выспался в школе, но диван манил невероятно мягким даже на вид пледом.       — Не знаю. Или кофе, или спать. Не решил еще.       — Тогда начнем со шкафа, а там определишься.       Данька фыркнул.       — Что меня всегда в тебе поражало — так это логика. Нестандартная такая, самобытная. Где шкаф-то?       — А вот он, позади тебя. Леськин рисунок туда упал.       — Нормально. Я уже вообразил невесть чего…       — Воображение тренировать полезно.       Конь оказался вороным. Эпичным таким, с золотой гривой и разноцветным хвостом. Данька долго разглядывал его, пытаясь понять, что не так. Камилла как-то прочитала ему лекцию по поводу пропорций, но это касалось человека. А вот с лошадиной анатомией было у него туго. Но все равно — то ли ноги короткие, то ли еще что…       Варька забрала рисунок.       — Повесим в центр галереи. Такой хвост в уголок не запихаешь. Слушай, Шумахер, если ты передумал спать, пей кофе и поехали сейчас. Потом художницу из садика надо будет забрать.       — Ладно, давай.       Предвкушение ахнуло адреналином где-то в районе солнечного сплетения.       Дан уже совершенно привычно проверил зеркала, отодвинул сиденье, пристегнулся и завел машину. Варя наблюдала за ним молча. Первый раз она видела человека, который настолько быстро и органично вписался в процесс; а так сложилось, что этот странноватый девятиклассник был не первым ее учеником. Она учила водить бывшего мужа, когда он еще был будущим, учила подругу и коллегу по работе. Бывают люди, одаренные в балете или пении. Или в спорте, например. Морнэ, видимо, в прошлой жизни был гонщиком. И между рождениями тоже. Носился где-то между адом и раем, развозил заблудшие души… Иначе не объяснить легкости, с которой он буквально впитывал навыки вождения. Садясь за руль, парень мгновенно становился сосредоточенным до такой степени, какой не мог добиться от него ни один учитель. И собранность его была нетерпеливо-радостной, словно у ребенка накануне праздника.       — Вот что, Шумахер, — задумчиво сказала Варя через час, когда поняла, что слово «медленнее!» становится единственным в ее лексиконе. — Разворачивайся. Поедем на окружную.       — В смысле? — осторожно спросил Данька, не веря своим ушам.       — В смысле попробуешь поконтачить с другими участниками дорожного движения. Только в переносном, будь добр. Физического контакта лучше избегать.       — А если менты?       — Нет там сейчас ментов.       — Ты уверена?       — Слушайте меня и радио. У меня дпсник знакомый. Я все их графики навылет знаю. Выйдем на окружную, три километра проедем — и направо, на съезд. Для начала с тебя хватит. Только вот что, Шумахер, запомни, как «Отче наш»: слушаться меня, как срочник генерала. Скажу тормозить — тапок в пол без разговоров. Поворотники — твое все. Зеркала отслеживать. Понял?       — Понял.       — И запомни: быстрее поедешь — быстрее доедешь. Действует не всегда, но сейчас это так. Хочешь растянуть удовольствие — не гони. От тебя сейчас будут зависеть жизни тех, кто вокруг. Пафосно, но точно.       — Я понял.       — Трогай, — велела Варя. — На повороте налево, через пару километров — съезд на окружную. Смотришь в зеркало, пропускаешь всех, кто слева. Запомнил?       — Да.       — Поехали.       Дан чуть крепче сжал руль. Встречные машины за то время, что они катались по этой узкой дороге, изредка попадались, и он уже привык пропускать их, чуть притормаживая и прижимаясь вправо.       Но окружная намного оживленней. Перед съездом на нее Данька вдруг понял, что руки вцепились в руль, как в последнюю гранату, и постарался расслабиться.       — Поворотник, — негромко сказала Варя.       В левом зеркале шел нескончаемый поток — или это ему от волнения показалось. Дан включил поворотник, пропустил пару легковушек и «Газель».       — Стартуй.       Сцепление, передача, газ — как элементы, из которых состоит дорожка. Все плавно, все перетекает одно в другое, рисует траекторию. Скорость. Красная стрелка спидометра поднималась без рывков, пока не замерла на отметке «110». Дан разделился надвое. Руки, глаза, мозг следили за дорогой. А душа затаилась — боялась открыто показать восторг. И слишком он был сосредоточен, даже бояться было некогда.       — Обгоняй, — услышал он голос Вари. — Зеркало, поворотник. Перестраивайся влево.       Дан и сам понял, что «семерка» впереди плетется слишком медленно — надо либо притормаживать, либо обгонять. Он посмотрел в зеркало — полоса свободна; включил поворотник, ушел влево, легко обошел машину и перестроился обратно.       — Сбрасывай скорость, скоро поворот.       — Уже?       — Я предупреждала.       — А еще можно? Чуть-чуть… пожалуйста. Там дальше разворот же есть…       — Ладно, — неожиданно согласилась Варя. — Только расслабься, Шумахер. Не будь деревом.       Только сейчас Дан осознал, что все мышцы настолько закаменели, что левую ногу прямо свело. Он постарался максимально расслабиться, и вместе с телом словно поплыло сознание: щелчок — и шалый восторг сначала окружил его облаком, потом впитался в кожу, в мысли, в нервы, душа летела вместе с машиной, обгоняя стрелку спидометра.       — Съезд. Отследи правое зеркало, — услышал он голос Вари и безропотно включил поворотник. — За поворотом на обочине тормози. Хватит с тебя.       Когда машина остановилась, Варя посмотрела на Даньку и улыбнулась. Его взглядом можно было разжигать костер, настолько он сиял.       — Прикинь, получилось... — недоверчиво выговорил Дан и тоже засмеялся.       Это было потрясающе. Дорога приняла его.       Так странно ходить ногами… Это Данька почувствовал сразу, как только Варя высадила его недалеко от школы. Сказала, что дальше пусть топает сам, а то ее ребенок в саду прикончит последнюю жертву. И теперь Данька шагал домой, внутри у него постреливали искры, как от бенгальских огней, — адреналин возвращался в норму очень медленно. Парень люто завидовал Варьке — она каждый день ездит, черт, это же… как… по какому-то параллельному миру передвигаться! Он так задумался, что не сразу заметил, что кто-то дергает его за рукав.       Оглянулся. Серые глаза на неумытой мордахе смотрели серьезно.       — О… Жека, — растерянно сказал Данька. — Ты чего тут?       — Так… — неопределенно отозвался пацан.       Они не виделись с той тусовки в подвале, когда Дан первый раз напился. Жека был все в той же не по размеру куртке и смотрелся абсолютным беспризорником.       — Ты чего не приходишь? Ворон про тебя спрашивал.       Данька моментально почувствовал себя виноватым. Обещал же. Потом тренировки, школа… и лень, разумеется. Да и Стас его не звал. А подходить к Казанцеву и просить взять его с собой — это… ну, так себе.       — Данька, — вдруг сказал Жека и шмыгнул носом, — а у тебя есть деньги?       Дан машинально сунул руку в карман и вытащил два рубля. Пацан вздохнул.       — Мало… Шамать хочется. Сотку бы…       — Нет у меня сотки, Жек. Слушай, ну поесть-то найдется, — обрадовался он пришедшей идее. — Погнали ко мне, накормлю.       — Да? — Глаза пацана аж засияли. — Только это… твои не выгонят?       Данька представил лицо папы.       — Н-нет, — сказал он. — Ничего, если что — уйдем вместе.       — Правильно, — довольно заявил Жека.       В квартире пацан стянул нога об ногу насквозь промокшие кроссовки и пошлепал в носках. Затем, глянув на мокрые следы, стянул и носки. Ноги не слишком отличались по цвету — такие же темно-серые.       — А где жратва? — тут же спросил он.       — Ты хоть руки вымой… Хотя нет. Лезь в ванну. Я тебе свою старую футболку дам.       Жека тяжело вздохнул. За все надо платить — к этому он привык. В ванной он стащил с себя вещи, от которых пахло всем на свете, в том числе и какой-то химией, и залез под душ. Вообще-то он мылся в детприемнике в прошлом месяце и поэтому считал себя вполне чистым.       Когда Данька заглянул повесить на вешалку чистое полотенце и найденную на антресолях старую футболку, то заметил на тощем теле мальчишки шрамы — один на боку и два на спине. Жека отфыркивался от шампуня.       Отмытый пацан оказался светловолосым и весьма симпатичным. А в синей футболке, которая все равно была на пару размеров велика, выяснилось, что глаза у Жеки не серые, а голубые.       — Картоха? Клево! — оценил он немудреный ужин. — Жрать хочу, как серийный убийца. О, хлебушек.       Как и все «дети улицы», Жека ел жадно, пытаясь наесться впрок, и чай пил большими глотками. Дан почувствовал жгучий укол. Совесть расстреливала из крупного калибра. Но Жека ничего не замечал.       — Знаешь, — рассказывал он с набитым ртом, — недавно Стас притащил в подвал растворитель — мотор отмывать, а Крима… ну, он пьет все, что горит… и Киса подумали, что можно из него как-то добыть спиртягу, и…       Тут щелкнул дверной замок.       — Ой! — сказал Жека.       Данька ничего не сказал. Только подумал, что если его сейчас выгонят из дома, Жека обрадуется — вдвоем на трубах спать теплее.       Папа вошел в кухню и увидел существо, уплетающее ужин.       — Здрасьте. А вы Данькин папа, да? Я Жека.       Щербатая улыбка казалась какой-то смешной и грустной одновременно: передний зуб у Жеки был сломан. Почему-то раньше этого не было заметно.       — Вы меня не прогоните? Я у своих не ворую, я не крыса и не сука. Зуб даю.       По выражению лица папы Данька понял, что назревает серьезный разговор. Однако тот только хмыкнул:       — Уже отдал кому-то.       — А, да не. Много конфет ел на праздники, — невесело ответил пацан и неожиданно по-взрослому усмехнулся.