Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Разговор с отцом в этот день так и не состоялся, потому что Данька оставил пацана ночевать, а выяснять отношения при госте (каким бы ни был этот гость), папе не позволяло воспитание. А Дану даже в голову не пришло сказать: «Ладно, Жека, поздно уже, ты давай, того…» Малой прекрасно устроился на раскладном кресле, натянул плед до самых глаз и очень быстро уснул — видимо, разморило от тепла и сытости.       Утром они вышли из дома вместе — Данька в школу, Жека… а куда он, собственно, идет?       — Ты в подвал сейчас?       — Не, — ответил пацан. — В подвале Макс.       — Это так страшно? Он откусывает у маленьких уши?       — Это кто маленький?! — ощетинился Жека. — А… ты никому не скажешь? Даже Стасу, Ворону и пацанам?       И после торжественной клятвы «никому и никогда, зуб даю» Жека таинственно прошептал в самое ухо:       — Он ствол заныкал. А я нашел случайно. Думал, где-нибудь сиги лежат или деньги — пожрать купить для всей братвы. Нашел, поглядеть взял. Патронов-то все равно не было. Макс меня и застукал. — Жека сморщил нос. — Так что теперь я к нему не лезу, пока не остынет. Ты… приходи, лады? Только не сегодня. Завтра или послезавтра. Когда Макс психовать перестанет.       И малой умчался по своим пацанским делам. А Дан до самой школы не мог стряхнуть с себя очень странное ощущение. Он как будто случайно заглянул в окно другого мира — хмурого, явно неблагополучного, с беспризорными пацанами, алкоголем и… стволами. Этот Макс ведь не просто так пистолет таскает, вдруг понял Дан. Это не сувенир и не зажигалка. Ему стало очень неуютно. До сих пор он воспринимал Казанцева и его кодлу как досадную помеху на своей дороге, с которой просто нужно поменьше контактировать — и все. Однако если заставить себя не думать об этой воронке, она же не исчезнет. Даньке представился Макс — идет ночью по улице, и встречается ему, на свою беду, девушка одинокая. Или мужчина в возрасте… Дана крупно тряхнуло. Отец? А этот отморозок достает ствол… Ему ведь нужны бабки, а со средствами их добывания он церемониться не будет. И что делать? Кого звать? Ментов днем с огнем не найдешь, а обычные люди сейчас скорее забаррикадируются на все замки, чем отзовутся на такое… Таньку? Она-то справится… Пальцы непроизвольно кольнуло, а Данька ошарашенно подумал, что нормальный человек не позовет на помощь мертвого. Это у него уже явно психика съехала…       Кабинет истории был заперт. Шевалье пускал «эту неуправляемую банду» в класс только со звонком. Катька поставила рюкзак на подоконник, сказала Даньке «привет» и тут же хихикнула.       — Представляешь, вчера кто-то в кабинете химии на дверце шкафа с реактивами нарисовал… Ну, ты понимаешь. Орган. Мужской. Такой скандал был.       Дан обрадовался. Нет, не факту изображения органа, а тому, что Катя, кажется, перестала на него обижаться.       — Казанцев? — предположил он.       — Это не он, правда! — возмутилась Катька и сразу перестала смеяться. — У тебя всегда Стас виноват!       — А он невинен, как слеза сиротки, — фыркнул Данька. В нем еще не улеглись отголоски недавних мыслей.       — Откуда ты знаешь, что это он? Тебя там вообще не было!       Катька разозлилась. Ей упорно казалось, что Данька просто ревнует ее к Стасу. Совершенно безосновательно на самом деле. Нужен ей этот гопник, подумаешь.       Дан разозлился. Ему казалось, что она думает, что он ревнует. Вот еще, подумаешь. Оно ему надо?       — Не было тебя там, — упрямо повторила Катя. — А просто так даже суд не обвиняет, доказательства нужны.       — Нафига мне доказательства, — упрямо ответил Данька. — У меня инстинкт. Как у всех животных низшего порядка.       — Идиот, — буркнула Катя. — Кстати, может, это ты? Ты же химию терпеть не можешь!       — Меня там не было, — напомнил Данька. — И я рисовать не умею.       Катя неожиданно засмеялась. Она представила, как выпускник какой-нибудь Строгановки старательно вырисовывает на дверце шкафа в школьном кабинете химии мужское достоинство. С тенью и полутонами…       Разговор с отцом получился долгим и непростым. Александр Сергеевич припомнил Даньке все: пропущенные уроки, замечания в дневнике, его появление дома в пьяном виде — причем к этому пункту папа подошел как к кульминации, за которой следовал однозначный вывод: если сын не прислушается к голосу совести (которая у него вряд ли есть) и не возьмется за ум, его ждет колония для несовершеннолетних. И не просто ждет, а горько рыдает от разлуки. Данька терпеливо выслушал все перспективы, согласился, что это не лучший путь для ребенка из приличной семьи (с корнями французской аристократии!) и пообещал разбудить задремавшую совесть. Заодно взяться за ум и подготовку к экзаменам. Вот прямо сейчас.       Александра Сергеевича его готовность не убедила.       — Зачем ты ведешь в дом всякую шпану? — снова спросил он. — Чтобы нас обворовали?       — Жека ничего не возьмет, — сказал Данька очень убежденно, потому что до конца в этом уверен все-таки не был. — И потом… что у нас красть-то…       — Вот именно! Ты посмотри, как мы живем!       — Зато меня никогда не похитят с целью выкупа, — успокоил он отца.        — Тьфу на тебя…       Данька пошел козырным тузом:       — Пап, ну он голодный был.       Александр Сергеевич вздохнул. Голодный — это, конечно, плохо. Когда ребенку нечего есть, это совсем не дело. Но видеть это дитя улиц в собственной квартире ему не хотелось. Лучше бы отнес ему что-нибудь. Хотя это значит, что сын снова пойдет в эти воровские трущобы. Это еще хуже. Поэтому Данила должен пообещать — нет, дать железобетонную клятву! — что больше туда ни ногой.       — Папа, ты ставишь меня в трудное положение, — задумчиво сказал Данька. Он как-то не привык раскидываться обещаниями направо и налево. — Ты же понимаешь, что я ничего гарантировать не могу.       Папа понимал. И это повергало его в глубочайшее уныние.       — Пап, я обещаю… думать, прежде чем куда-то сунуться. Честно. Ну не дурак же я в самом деле.       — Не уверен, — проворчал Александр Сергеевич. — Ладно. Только не води эту шантрапу домой.       На следующий день Дан после уроков зашел в магазин, купил хлеба, немного колбасы — на сколько денег хватило — и поехал на Шкатовку.       Перед дверью в подвал он притормозил. Как-то не очень хотелось встречаться с Максом, который «психует», особенно в свете своих недавних мыслей. Да и Женька неизвестно, там ли. Но не поворачивать же обратно, глупо выйдет.       В подвале было полутемно, как обычно. На старом продавленном диване развалился незнакомый темноволосый парень в темных очках.       «Куда еще в темноте в них», — удивленно подумал Данька. Его внимание привлек шрам через все лицо парня — начинался где-то под волосами и терялся почти на шее. Кривой, со следами грубых швов.       Жеки не было. Зато на одном из ящиков сидел Серега Ворон.       — Привет, — сказал ему Дан и мысленно пообещал себе набить морду чертям, которые потащили его в этот подвал. И перед папой надо извиниться, однако. Насчет наличия у сына мозгов он явно был прав.       — Утро в хату, — поздоровался Ворон. — Макс, у нас новенький. Дан зовут. Со Стасом учится.       Макс соизволил встать со своего ложа, вразвалочку подошел к Даньке.       — Здоров, коли не шутишь.       И снял очки, внимательно глядя Даньке в глаза.       Если бы кому-то пришло в голову рисовать портрет порока, Макс вполне мог позировать. Глаза в полумраке казались черными, словно без зрачков. На руках наколки — не татушки, начинающие входить в моду, а настоящие, какие делают в местах не столь отдаленных.       На парне была черная кожаная косуха, небрежно наброшенная на одно плечо. Под ней футболка, тоже черная, с белым черепом и какими-то непонятными знаками — не то руны, не то иероглифы. На удивление, шрам его не уродовал, а придавал образу некую завершенность.       Дан вспомнил его. Когда он почти нарвался на драку во дворе заброшенного магазина, именно этот парень стоял в стороне. Взгляд у него был очень тяжелый.       — Дан? А кликуха?       — Француз, — подсказал Ворон.       — И кто по жизни будешь?       — Еще не определился, — уклончиво ответил Данька.       За спиной Макса Ворон показал ему большой палец. Сам того не зная, Данька угадал, как надо ответить на заковыристый тюремный вопрос.       — Макс, давай не устраивай пробивку, не на зоне же, — весело вставил Ворон. — Вон, человек грев¹ братве принес, хавчика. Жаль, сиги не приволок. Нету сиг? Или ханки?       Данька развел руками — мол, чем богаты, тем и рады.       — А живешь по понятиям?       Вот это допрос. Как на зону попал. И разве угадаешь, как ответить? Пожалуй, Жека прав, что шляется где-то, пока этот Макс тут. Дан разозлился. В конце-то концов, кто он ему — начальник?       — По своим, — сердито ответил он.       — Это хорошо, — неожиданно согласился Макс. — Главное — по людским понятиям.       Дан неопределенно пожал плечами и сунул Сереге пакет с хлебом и колбасой.       — Отдай Жеке. Я пошел.       — Погодь.       Ворон закинул пакет на трубы, на Женькину лежанку, и хлопнул Дана по плечу.       — Погнали, я с тобой. До Стаса.       Макс снова нацепил очки. Казалось, он потерял к «новенькому» всякий интерес. Прощаться не стал, да и Данька не горел желанием с ним обниматься. Макс ему не понравился.       — Знаешь, Дан, — сказал Ворон, когда они оказались на улице, — ты на Макса не обращай внимания. Он просто привык к тому миру, за колючкой. Но ты стал своим, вот нутром чую. Главное — признавай его авторитет да будь наравне с нами. И все будет тип-топ. Ну, и если к ментам попадешь, молчи, как бы ни угрожали и что бы ни говорили.       «Стал своим» — это пугало. Не собирался Дан становиться в этой компании своим. Попадать к ментам тоже не входило в его планы. Тем не менее, к Сереге он чувствовал непонятную симпатию.       — Он сидел?       — Ну. За грабеж, еще по малолетке. Мы там с ним познакомились, на этапе. Сто шестьдесят вторая, на гоп-стопе попался. Ограбили кого-то там, а тот едва копыта не отбросил.       Темная улица, одинокий прохожий… Снова кольнуло в пальцах. Дан тряхнул головой и поежился. Серега ничего не заметил.       — Потом Макс уже на взросляк попал по второй ходке. Двести двадцать вторая, типа, оружие хранил незаконно.       Ворон усмехнулся. Явно дело было не совсем так. Точнее, совсем не так.       — Там уже срок ерундовый, три года впаяли. Да и ствол незасвеченный был. Повезло, можно сказать. Так что Макс в авторитете.        — На этапе познакомились? Ты тоже гоп-стопил?       — Не. У меня сто пятьдесят восьмая. Магнитолу из машины дернул. А Жека — вот спасибо за хавчик для него. Пацан он правильный, я б тоже к себе взял, да у тетки и места почти нет. Она сама, я да две ее дочки. Там и раскладушку некуда воткнуть.       Про своих родителей Серега ничего не сказал, а спрашивать Дан не стал.       Они попрощались у Данькиного дома, Серега свернул к башне, где жил Казанцев.       Дан посмотрел на небо. Собирался дождь.       В следующий раз они увиделись не скоро. Данька взялся за подготовку к экзаменам. Папе обещал, да и самому не хотелось заканчивать год с тройками. Не дурак же, в самом деле. Его взял азарт. Он выяснил у удивленной таким рвением Ксении Викторовны перспективы своего аттестата и начал ликвидировать наиболее существенные пробелы.       С химией неожиданно помогла Варя. Она заявила, что, во-первых, уравнения и всякий там гидролиз не такая уж сложная штука, чтобы перед ними пасовать, а во-вторых, «Нексия» не потерпит неуча, а потому доставай, Шумахер, учебник, ща будем разбираться. И действительно, довольно толково объяснила, что и как.       Сложнее давалась история. Шевалье с удовольствием цеплялся к каждой неточности в ответах. В конце концов Данька плюнул на него — в переносном смысле, конечно. Он бы плюнул и в прямом, но «ребенок с корнями французской аристократии» должен быть выдержанным и довольствоваться четверкой, которую Шевалье все-таки ему «натянул», как он выразился.       Остальные «хвосты» в течение мая подобрались как-то сами собой.       Экзамены напрягли его не сильно. Русский и изложение по литературе Данька написал легко, с предметом по выбору не стал заморачиваться и взял английский, с которым, ясное дело, проблем не оказалось. Сложнее далась математика, но тут ему помогла Ксения Викторовна. При всей ее скандальности выяснилось, что искренняя тяга к знаниям у «этих оболтусов», к коим она, разумеется, причисляла и Морнэ, вызывает в ней умиление и стремление эту тягу развить. Данька оставался после уроков разбирать задачи по геометрии. Иногда к нему присоединялась Лебедева, у которой с геометрией было совсем плохо: она ее боялась. После дополнительных занятий с Веревкой Данька объяснял Лиде то, что понял сам, поэтому запоминалось все гораздо быстрее.       Потом, как по щелчку пальцами, экзамены неожиданно остались позади. Девятый «в» готовился к выпускному.