Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Не секрет, что с выпускными вечерами (и ночами) молодежь связывает определенные надежды. Особенно когда на сердце неспокойно. Обстановка чаще всего складывается благоприятная. Некоторое количество алкоголя, пронесенного вопреки самым строгим учительским заслонам, чувство свободы после завершившегося учебного года (а у кого-то и вовсе прощание со школой), возможность уединиться, если выбрано соответствующее место, так сказать, отмечания… и потом на уличных проводах появляются связанные шнурками кроссовки или сцепленные девичьи туфельки, закинутые туда самыми отчаянными или гордыми успехом у противоположного пола выпускниками.       Этой ночью они с Катькой будут целоваться. И возможно, не только. При этой мысли в районе солнечного сплетения словно кто-то натягивал ниточки, мгновенно завязывающиеся в узел.       Данька думал об этом не раз. Но Катя, видимо, чувствовала, что дело нечисто, и в школе старалась не оставаться с ним наедине; наотрез отказалась, когда он предложил вместе дежурить, но в кино пошла — с условием, что билеты он возьмет не на последний ряд. Ладно. Не последний, так не последний. Хорошо, что вообще уговорил. Потому что иногда Катька все-таки бросала в него, как колючий мячик, несколько неприязненных слов; видимо, ее обида до сих пор сидела где-то глубоко внутри. Потом, увидев, как он хмурится, сердитым шепотом говорила «прости». Может, эти колючки растаяли бы быстрее, расскажи Дан, почему тогда не пришел; но он не рассказывал. Говорить об этом значило говорить все, до конца. Этого он не хотел и врать не хотел тоже.       Потом учеба закончилась, прозвенел последний звонок, девятиклассники выпустили в низкие дождевые облака воздушные шары, и началось лето. Все стало как-то проще, легче, теплее и свободнее. Экзамены были позади, они много гуляли, и Даньку снова стало накрывать. Однажды они с Катькой целовались, спрятавшись в каких-то кустах, и он еле сдержался — ужасно хотелось стянуть с девчонки кофту, майку, вообще все, что на ней было, и уложить ее прямо на траву. Удержало только то, что они были на улице. И совсем немного — Катино сопротивление.       Танька не появлялась уже давно. Иногда Дан вспоминал о ней — даже, возможно, с сожалением, — но яркое солнце и запах цветущих лип кружили голову, не оставляя места мрачным мыслям. Рядом была Катя, и это волновало гораздо больше. Вот выпускной, например… и переживания пускались по новому кругу.       Папа пришел в самую последнюю минуту, когда все уже выстраивались парами, готовясь к торжественному выходу. Заглянул в класс и тут же исчез — отправился в зал.       Лидку было жалко. Она стояла такая потерянная, не смея поднять головы, и Данька понял, что к ней никто не подойдет. Он понадеялся, что Катя не обидится. Катя обижаться и не думала, Лиду ей самой было жалко.       Но вот рядом с Кенигсон встал Стас. Даньке стало очень неприятно — как будто Казанцев позвал Катьку в кино на последний ряд и она согласилась. Глупости, конечно. Подумаешь, на мотоцикле ее катал. Крутой, блин. Дан выдохнул и взял Лиду за руку.       Торжественная церемония зачитывания приказа и раздачи аттестатов прошла для него как-то незаметно. Почему-то не удавалось сосредоточиться ни на одной внятной мысли, только обрывки мелькали и тут же таяли, ни одну он не сумел додумать до конца. Кто-то толкнул его в бок, когда сказали «Морнэ Даниэль Александрович», Дан на автомате встал, услышал шипение Кати: «Иди», — и поднялся на сцену. И только там его отпустило. Осознание происходящего включилось как по щелчку. Директор вручила аттестат и выразила надежду, что увидит Даниэля в десятом классе. Он ответил, что надежда — чувство ненадежное и доверять ему не следует. Потом отдал аттестат папе и сел на место.       Летние ночи классные. Особенно на водохранилище и если с погодой повезло. Когда утряслась первая организационная суматоха с костром, организацией стола и прочим, Данька обнял Катю за плечи, проигнорировав ревнивый взгляд Стаса. Впрочем, Казанцев утешился быстро. Банка с компотом требовала к себе внимания, и отказать ей он был не в силах.       У костра было хорошо. И вообще было хорошо. Танька не появлялась больше месяца, никакие мистические странности его не тревожили, пальцев на руках оставалось десять и это совершенно не беспокоило.       Физрук пел что-то забавное о двух монастырях, мужском и женском. Вроде бы стояли они недалеко друг от друга, и монахи с монашками, пресытившись одиночеством и презрев строгие каноны, взялись копать навстречу друг другу подземный ход.       Данька представил Катю в монашеском одеянии. Он не раз видел монашек в Марселе, где они нередко попадались навстречу прямо на городских улицах. Пожалуй, нет, Катьке не пойдет. А вот Асе с ее глазищами… Ася… Она где-то рядом, и к ней надо подойти. Она, наверное, не обидится, если он так и не выберет время, но… не заслуживает Ася такого свинства, решил Дан. И, сказав Кате, что скоро вернется, пошел за деревья, к соседнему костру.       Встретили его благосклонно. Девчонки сразу захихикали, зашептались, кто-то спросил, откуда это к ним занесло такого зачетного парня. Данька отшутился, что не дай бог такие зачеты, и наконец нашел взглядом Асю.       — Привет, Дань.       Она несмело улыбалась. А за ее плечом плыл, обнимая, растекаясь жадными непрозрачными языками, серый туман.       …в пальцы впиваются ледяные иглы, на низком столике две гвоздики; веселые Настины глаза в черной рамке, металлическая труба грохнула за спиной, четвертый этаж, пятый, может, шагнуть вниз? пальцев десять — не сон, куртку надень, дурак, холодная вода смывает всякое, ты здесь живешь, да? она точно это видела…       Больница. Ася. Огромные перепуганные глаза.       — Где ты так?       — Упал…       Дождь. Режущий, прямо сквозь одежду — под кожу. Ненавижу дождь. Зеленая варежка, прут кладбищенской ограды.       — Замерзла?       Только бы она ничего не поняла.       Свой пиджак — ей на плечи. Если бы так просто… Укрыл — и все.       — Понимаешь, я вижу… если человек скоро умрет.       Его била нервная дрожь — там, внутри. Дрожь, которую он ни в коем случае не должен был показать. Потому что Ася знала. Если она догадается, что дело нечисто, все осложнится во много раз: гораздо проще бояться одному.       Дан вел ее и себя сквозь холодный лабиринт под строго-равнодушными взглядами судей — дорожка, поддержка, ее рука в своей… еще поддержка — и поднять как можно выше, пронести над бедой… только бы ее не задело.       Я не знаю, в каком временном промежутке это работает. Настя погибла на следующий день.       — Пойдем к воде, там здорово.       — Дань, ты в музыку не попадаешь…       — Ты куда?       — Там помочь надо…       — Не надо.       Нельзя ей идти, нельзя! Как ее остановить?       — Я люблю тебя, — сказал он навстречу ее распахнувшимся глазам — как с моста кинулся.       Нечестный прием; но больше ничего в голову не пришло. Потерять Асю?       Две гвоздики под фотографией в черной рамке.       Нет.       Никогда.       Ася мягко освободилась из его рук.       — Мне правда пора. Там такси ждет.       Ее нельзя отпускать. Где ударит? Машина? «Только черный дождь не будет на твоем пути…» — «Мама…» — «Останься с девочкой. Кто еще ей поможет?» — «Я не умею!» — «Сумей, сынок…» — «Нель­зя счи­тать каж­дую бе­ду сво­ей…» — «…я не умею… не знаю, как пра­виль­но…» — «…ес­ли ты очень за­хочешь…» — «нет та­ких сил… ни у ко­го…»       — Я с тобой.       (Дорожка. Поддержка.)       Я не знаю, в каком временном промежутке это работает. Я не знаю...       Предупредить учителя, что она уходит («Меня Даня проводит, правда», — и сжать ее руку почти до боли). Забрать из автобуса вещи.       — Где такси?       — Там, за перелеском, на дороге.       — Идем.       Сосед снизу постучал в его полку, встал, толкнул Дана в бок.       — Харе спать, погнали воздуха курнем. Сорок минут стоим.       Поезд дернулся при торможении, парень крепко приложился обо что-то головой, выругался.       — Вставай, Фантомщик. Всю дорогу дрыхнешь, как будто два года не спал.       Запах вокзала, дороги обнял его, как только Дан соскочил с подножки. Ему тут же предложили купить семечек, пирожков, раков, пива, черт знает чего еще… он только махнул рукой и оглянулся. Их вагон был предпоследним. Дан шел мимо горячих колес — туда, где кончалась зеленая змея поезда. Шаг, еще один, еще, и снова… так вывязывается, петля за петлей, тонкая стальная цепочка, порвать которую невозможно никакими силами. Хоть вложи все, до последней капли, хоть умри.       Не порвать.       Но надо.       Я не знаю, в каком... Я не знаю. Не знаю!!       Шорох за спиной — взвинченные до предела нервы отреагировали, но обернуться до конца он не успел, только краем глаза заметил мелькнувшую тень.       Удар. Должен был по голове, но попало куда-то в район затылка. По правой руке метнулись колючие шарики, но это ерунда, главное — закрыть Асю, убрать ее с дороги распаленного жаждой секса маньяка, который специально притащился сюда в эту выпускную ночь: искал легкой добычи.       — Беги отсюда! — крикнул он, увидев плещущийся в ее глазах ужас. — Быстро!       Голос сорвался, потому что в этот момент что-то толкнуло Дана закрыть живот рукой — скорее всего, лезвие ножа блеснуло в скудном свете луны и он это заметил, но не успел осознать. Полоснуло от запястья почти до локтя. Противник его не был культуристом, но у психов всегда преимущество… а у этого оказалась еще и выкидуха.       Ася понимала, что надо бежать, — бить тревогу, звать взрослых. Она не поняла, что надо этому непонятно откуда взявшемуся мужику, и очень испугалась. До такой степени, что онемели ноги и совершенно отказал голос. Но еще страшнее было сейчас сбежать, а потом вернуться — и увидеть Дана с торчащим в груди ножом. Или перерезанным горлом. Сейчас он всем телом прижал противника к сосновому стволу, вцепился левой рукой в запястье, блокируя руку с ножом, — но он подросток, господи! Что он может сделать против взрослого ненормального мужика? Ася заплакала — беспомощно и почти беззвучно.       Сейчас этот больной убьет Даньку. Потом ее. Потом исчезнет весь мир, потому что зачем он нужен? Его засосет черная дыра, коварная и бессмысленная.       А если позвать взрослых, они, может быть, успеют помочь. Только бы ноги послушались… Господи, надо было бежать сразу! Сколько времени потеряла, трусиха… Стоять и плакать, пока Дан рядом выкладывает все силы, какие у него есть, пока его убивают, — куда это годится? Эта мысль будто сняла с цепи страха, опутавшей ее и связавшей по рукам и ногам, ржавый замок.       Самыми тяжелыми были первые шаги. Ася сжала зубы, топнула ногой от злости на саму себя и побежала в сторону костров.       Очень мешала почти не действующая правая рука. Боли он пока не чувствовал, но белый рукав рубашки стал бурым от крови и почти терялся в темноте — как будто ниже локтя рука кончалась. В какой-то миг Дан встретился с маньяком взглядом: стало страшно от того, что глаза были самые обыкновенные, только злые. Никакого безумия не было даже следа, это было странно и непонятно. Он попробовал врезать ему коленом между ног — почти получилось, но не особо результативно, потому что сил на серьезный удар не хватило. Мужик наконец вырвал из захвата руку с ножом и замахнулся снова, целясь мальчишке в горло.       — Где этот твой?.. — с ухмылкой спросил Стас.       Не то чтобы он чувствовал ненависть к Французу — это осталось в прошлом, — и уж тем более смешно было говорить о рыцарских чувствах по отношению к Кате, явно за что-то на Дана обиженной; однако водочный компот в крови кинулся в голову адреналином, и стадия «почесать кулаки о лицо ближнего своего» наступила незамедлительно.       Катя неопределенно махнула рукой куда-то в сторону озера. Она не знала, там ли еще Дан и эта девчонка, но наверное, да. Может, они еще не нацеловались вдоволь, — фу, противно как! В глубине души она надеялась, что бить его Стас не станет, но напугать напугает — если не Даньку (вряд ли тот испугается Казанцева), то эту его противную пассию.       Где-то справа, совсем недалеко, затрещали ветки. Казанцев хотел сострить, что кто-то пошел отлить и заблудился, и вдруг резко затормозил, словно деревенский конь перед барьером. Он отлично знал, в какой ситуации так кричат, и узнал голос.       — Там, по ходу, твой Француз, — сказал он, прислушавшись. — Убивают его, что ли?       — Туда ему и дорога! — упрямо заявила Катя.       Стас сдвинул ее в сторону. Алкогольная расслабленность мигом испарилась. Он рванул прямо через кусты, не разбирая дороги. Катя кричала что-то за спиной. А адреналин уже выплескивался в кровь, заставляя сжимать кулаки, делая тело легким, а движения — упругими. Обычное дело перед дракой. Да и драка — обычное дело.       Он выскочил как раз вовремя, чтобы понять, что все плохо. Если сейчас же чего-нибудь не предпринять, Француза красиво разделают на запчасти. Осенью Стас только обрадовался бы такому развитию событий. Однако сейчас он мгновенно оценил ситуацию и сильным пинком выбил Дана из-под удара.       Мужик не ожидал подхода резервных сил и растерялся на миг. Казанцеву этого хватило. Когда-то он ходил на секцию каратэ. Это было в давние детские времена — класса до пятого, точно. Но приемчики не забыл и регулярно оттачивал в уличных боях. Сейчас тоже пригодился — удар с разворота в голову. Надо подушечкой пальцев стопы, но получилось — новым ботинком. «Маваши-гери, кажется. Тьфу, совсем забыл».       Мужик упал на спину, но тут же вскочил. И встретил другой удар — кулаком в переносицу. Стас так и не вспомнил его названия по-японски. Обычно действовало безотказно — удар был, почти как у лошади копытом.       Мужик явно не ожидал такого. Нож из его руки вылетел и сверкнул серебристой рыбкой где-то в стороне. Он упал — и Стас с наслаждением кинулся бить его ногами. Жаль, в туфлях удар не такой, как в берцах, — там бы почки уроду отбил на раз.       Сзади взвизгнула Катя. Она отстала по дороге и только сейчас выбралась к месту боя.       — Что ты творишь?!       Ей показалось, что Стас делает из Даньки винегрет, и только сообразив: жертва совсем не та, что предполагалась, — Катя остановилась. Она совсем перестала что-либо понимать. Только одно: Казанцев кого-то забивает насмерть.       — Стас, перестань, хватит!       В душе медленно гасли темные злые волны. Кулаки наконец разжались, и Стас уже мог адекватно воспринимать окружающее.       …Два тела на земле — измочаленный до состояния фарша маньяк пытался шевелиться и как-то странно, с привизгом, пыхтел; и дальше, метрах в трех в стороне, — совершенно неподвижный Дан. Видимо, подонок все же успел воткнуть в него нож: кровь расползлась по рубашке неровным пятном, как будто лег сверху осенний кленовый лист (Стас хмуро подивился странному сравнению, совершенно ему не свойственному).       …Катя, которая кинулась к Дану — и тут же остановилась как вкопанная, потому что с другой стороны подбежала и упала рядом с ним на колени худенькая девочка в зеленом платье, разорванном на спине (как раз в том месте, где рубашка Дана была бурой от крови). Стас почувствовал, как Катины пальцы вцепились в его руку, и машинально обхватил второй рукой ее плечи — как оказалось, очень вовремя, потому что в этот момент она стала оседать, теряя сознание.       …Знакомые и чужие люди, появившиеся вокруг: подхватили на руки Катю, забрав ее у Стаса, окружили Дана и ту, вторую девочку, сам Казанцев тоже оказался в кольце. У него спрашивали, что произошло, а он никак не мог сообразить, что ответить. Мысли ползли вяло, и только одно в голове задержалось:       «Француза, кажись, все-таки выписали. Заебись погуляли».

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ