Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Варя встревожилась уже утром, когда вспомнила безумный ночной звонок. Чертов парень, скучно с ним никогда не бывает. Что он там наплел про свечи? Перед глазами возникло темное окно и огонек, в панике мечущийся за стеклом. Этого не объяснить никакой шизофренией. Разве что тронулась она сама, но этот вариант Варя отмела сходу и категорически.       Однако в ночном сумраке взгляд Дана завораживал, пугал. Кто знает, что принес он из-за черты? Какие силы появляются после того, как ты умер… и вернулся? Вероятно, играться со свечами — это такая малость… а он удивляется ей как ребенок. Что же будет дальше? В человеке бездна сил, почти бесконечное количество возможностей, а пользоваться ими мешает страх. Все мы чего-то боимся. Если сбить эти сковывающие колоды — страшно представить, какое бездонное небо, какой невероятный простор распахнется перед тобой — только лети! Варя усмехнулась. Представить страшно, да… Липкое оно, это слово, вросло в нашу жизнь, прикипело — не вытравишь…       Почему гаснут свечи, Шумахер?       Дверцы антресолей скрипнули, и Дану на голову чуть не свалилась какая-то коробка — поймал в последний момент. Сдвинул крышку, заглянул — ботинки, наверное, отцовские, старые, потертые, давно пора выкинуть. Ну да, папа у нас известный Плюшкин. Дан сунул коробку наверх, на шкаф, и вытащил следующую.       Он искал коньки. Вряд ли отец их выбросил. Мог, конечно, продать… да нет, не стал бы. Память, все такое… И уже увидев за всяким хламом угол знакомой коробки, Дан с досадой подумал, что зря искал: нога его за эти годы выросла на пару размеров точно. Жаль. Он уже почти решился выйти с Асей на лед… Может, у Натальи Алексеевны найдется что-то? Шансов мало, конечно: сорок шестой размер не самый ходовой.       И к лучшему. Он посмотрел на часы. Надо собираться, скоро у Аси закончится тренировка.       Через десять минут Дан вышел из подъезда. Машина стояла за детской площадкой.       — А я-то думала, вырастешь — поумнеешь, — раздался за спиной знакомый голос.       Интонации звучали сложные. Так художник намешивает акварельные краски, чтобы добиться особой выразительности. Основной тон — ехидство; подмешана толика сожаления, где-то даже сочувствия. И ведь так натурально, Станиславский бы не пикнул. Но Дан не был Станиславским, поэтому в ехидство поверил больше.       — Чего тебе? — спросил он не оборачиваясь.       Они не виделись больше года. Чего там лукавить, была надежда, что уже и не увидятся…       Танька молчала, но взгляд холодом жег затылок. Слишком знакомые симптомы, слишком… Наконец Дан не выдержал и повернулся.       — Прекрасно выглядишь, — сообщил он.       Мы тоже умеем в богатство интонаций. Побольше светской любезности, а злость замаскируем… да хотя бы сдержанным огорчением от долгой разлуки. С другой стороны, действительно: не в кровище — и славно…       Танька фыркнула. Они отлично поняли друг друга.       Дан посмотрел вокруг — никого. Странное дело, сейчас самое время выгуливать детвору, и на площадке должна быть куча малышни с мамашами. Хотя чему он удивляется — забыл, с кем имеет дело?       — Мне некогда с тобой болтать, — отрезал Дан и пошел к машине.       — А я не тороплюсь, — заявила Танька. — И ты… можешь не спешить.       Дан резко остановился. В пальцах кольнуло холодом. Неужели с Асей что-то случилось? От этой можно ожидать чего угодно!       — Расслабься, — небрежно сказала Танька. — Ну, задержишься немного — ничего страшного, подождет.       Да пошла она со своими намеками!       — Я тебя убью! — вырвалось у Дана.       — Да? — с интересом спросила Танька, подняв бровь. — Любопытно будет посмотреть.       Варька была права. Она провоцирует. И болевые точки находит безошибочно. Так, спокойно. Дан сел на скамейку рядом с забытым кем-то игрушечным самосвалом и вытащил сигарету. Девчонка устроилась напротив, на качелях, поджав под себя ногу.       — Почему ты не стал помогать своему другу?       — Чего? — не понял он.       — Почему ты отказался помочь Ворону? — терпеливо повторила Танька.       Потянулась ногой к земле, будто хотела толкнуть качели.       — Не хочу, — пожал плечами Дан.       — Зря. — Насмешливое выражение с ее лица исчезло, сменилось серьезным, даже строгим. — Кажется, ты стал равнодушным. А ведь это, возможно, не последняя жертва.       Обстоятельства подкидывают в виде предложения, от которого невозможно отказаться.       — Ты сам сможешь наказать подонка.       — Как? — недоверчиво спросил Дан.       — Самое скучное — сдать ментам. Но на зоне будет совсем не интересно. Предсказуемо.       — А веселое?       — Ну-у, — усмехнулась Танька, — тут все ограничивается только твоим воображением… Можно отбить у него охоту шалить не только в этой жизни, но и во всех будущих.       — Ша-лить?!       — Не цепляйся к словам, — поморщилась Танька. — Это образно.       Дан помолчал, потом переспросил:       — В будущих? А почему ты не уходишь жить снова?       Теперь не отвечала Танька. Во взгляде ее мелькнуло что-то непонятное.       — Это тоже образно, — наконец сказала она. — Вы же верите, что после смерти ничего не кончается, и всякое такое…       — А со смертью все кончается? — спросил Дан, и сарказм в его голосе можно было фасовать и продавать оптом.       — Дурачок, — небрежно бросила Танька. — Все-таки не поумнел, хоть и вырос. Тебе дают возможность наказать зло.       — А наказать можно любое зло?       Она запнулась, словно Дан сбил ее с толку.       — …Если захочешь.       Странный выходил разговор. Полный недомолвок, пауз и скрытых смыслов. Первый раз за годы их общения Дан почувствовал, что он… играет на равных, что ли.       Недокуренная сигарета полетела в урну.       — Для того чтобы наказывать, есть соответствующие органы.       Танька посмотрела на него с сожалением.       — Ну, гляди… Упущенные возможности, знаешь ли, иногда оборачиваются потерями.       На этот раз пауза была совсем крохотной. Так, и не пауза вовсе — мгновение тишины.       — Только попробуй тронуть Асю, — с холодной ненавистью процедил Дан. — Тебе интересно, что я с тобой сделаю? Я захочу.       — Да ладно, чего ты завелся, — легко сказала Танька. — Никто ее не тронет. Давай, вали, ты вроде опаздывал.       Пустые качели заскрипели, словно от ветра, с сиденья сползли серые языки тумана и растворились без следа. Дан закрыл глаза. Надо посидеть хоть пять минут, чтобы успокоилось расходившееся сердце.       Тренировка тянулась в бесконечность, хотя Ася изо всех сил старалась сосредоточиться. И все равно взгляд магнитом тянуло к часам на табло. Резиновое какое-то это время, честное слово. Она уже четыре раза посмотрела на цифры, а они все показывают две минуты девятого — издевательство просто.       Он, конечно, придет: Дан никогда не обманывал.       20.03. Ася посматривала иногда на трибуну, но там было пусто. На ней полно мамочек, когда катается малышня, а сейчас смотреть тренировку некому. Кроме Дана… если придет.       Он придет.       20.05.       — Ася, хватит витать в облаках.       Ой. Они уже раскатались, попробовали придуманную вчера поддержку, меняли ее так и этак, все шло замечательно, и вдруг время споткнулось и застыло, уперлось в проклятые две минуты девятого. И поползло, с трудом просачиваясь через болотную трясину. Кисель в клепсидре — еле-еле капает… А у Пашки все в порядке, вон какой веселый. Энтузиазм через край. Хороший он парень. Позитивный. С ним легко, они сразу нашли общий язык, и Ася, пожалуй, раскрылась с ним, как ни с кем другим. Пашка здорово помог ей перестать стесняться, бояться каждого движения. И она была ему благодарна.       20.06. Это колдовство, не иначе. Какая-то злая магия.       — Аська, проснись. Ты мне ногу отдавила.       — Ой. Как это? Какую ногу? — растерялась Ася.       — Левую! — засмеялся Пашка. — Шучу. Включайся уже, а то влетит.       Влетит. Наталья Алексеевна женщина суровая. Она не посмотрит на всякие там ожидания, томление чувств, нетерпение, с которым Ася ждет встречи.       20.08.       А может, часы сломались.       — Наталья Алексеевна, а сколько времени на ваших?       — Ася, или работаешь, или я тебя задержу на полчаса.       — Ой…       Лучше бы их выключили, эти проклятые часы.       А потом она как будто уснула — незаметно и странно: теплая вода несла ее мимо завьюженных гор, и где-то далеко, в облачных вершинах, тревожно свистел ветер; и звучала музыка, и уверенные Пашкины руки поддерживали, не давая утонуть. Его глаза постоянно улыбаются, даже в самые серьезные моменты в них прячется смешинка. Про таких людей говорят «солнечные»… Он не жадный, щедро делится хорошим настроением. С ним легко и просто.       — Идите переодевайтесь. Завтра отдыхайте, я с малышами еду на соревнования. Из городской администрации придут на вас посмотреть. Не подведите.       Ася недоверчиво посмотрела на часы.       20.32. Вот это да. А где Данька? На трибунах было пусто, и она разочарованно вздохнула. Жаль, что он не видел, они с Пашей классную программу откатали.       Она закрывала за собой тяжелую стеклянную дверь Ледового дворца, когда на парковку влетел красный «Лансер».       Ася стояла на невысоком парапете, поэтому, когда Дан обнял ее, оказался с ней почти одного роста.       — Что будем делать? Погуляем или посидим где-нибудь?       — Ой, Дань… а пойдем в кино. Там «Пираты Карибского моря» идут, Паша смотрел, говорит, хороший фильм.       — Пойдем.       «Пираты» Асе понравились. Джек Воробей чем-то напомнил ей Анри.       — Интересная история, — задумчиво сказал Дан, когда они вышли из зала. — Ты заметила — в ней совершенно отсутствуют отрицательные персонажи?       — Разве? — удивилась Ася.       — Ну… да. Каждый борется за свою правду. И Джек, и Барбосса…       — А Норрингтон?       — Норрингтон выполняет свою работу. Его задача — ловить пиратов. Упрекнуть его не в чем.       — Наверное, ты прав… Мне больше всего жаль Барбоссу. Страшно, когда ты ни живой, ни мертвый. Хорошо, что он в конце концов умер… хоть это и странно звучит.       — Когда дело касается смерти, странного не бывает, — покачал головой Дан. Взял Асю за руку. — А давай ты останешься у меня?       — Сегодня?       — Сегодня. И завтра. И… ну, вообще…       — Не знаю… — растерялась Ася. — Я… очень хочу, правда!       — Но?..       Дан обнял ее и заставил поднять голову, чтобы посмотреть в глаза.       — Страшно… — прошептала Ася.       — Почему?       — Не знаю…       Она в самом деле не знала, что именно пугает больше всего: что скажет бабушка? что скажет его папа? как это вообще будет? Да, вот в чем дело: все происходит слишком быстро, и она не успевает привыкнуть к этой новой реальности.       — Дань… ты не обижайся, ладно? Я просто не успеваю думать так быстро, — жалобно сказала она.       — Я не обижаюсь. — Его глаза действительно улыбались, и поцеловал он ее мягко и тепло. — Подожду, пока ты привыкнешь. Но сегодня-то ты со мной?       — Да, я уже и бабушке сказала.       — И как она отреагировала? — с интересом спросил Дан.       — Сложно, — вздохнула Ася. И храбро добавила: — Ничего, привыкнет. Ей тоже нужно время…       — Ладно. Давай в магазин зайдем, а то есть у меня нечего.       — Давай. Я могу картошки нажарить.       На пороге их встретил кот. Мурчал, терся об ноги, смотрел требовательно.       — Трактор, — сказал Дан. — Черт, кажется, я забыл его покормить утром.       — Варвар. — Ася быстро скинула куртку и сапоги. — Идем, рыжик. Где корм? — крикнула она уже из кухни.       — В холодильнике. Я сейчас.       Она накормила кота, включила чайник, и тот загорелся мягкой синей подсветкой. Здорово. Наверное, уютно утром, если не включать верхний свет.       — Дань, чай будешь?       — Буду, — донеслось сквозь шум льющейся воды.       Ася заварила чай и села чистить картошку. Кот прыгнул ей на колени, обнюхал содержимое миски, нож и ее руки.       — Ты что, ешь картофельные очистки?       Кот подтвердил, что да, ест, ты только предложи. Она дала ему небольшой кусок, кот осторожно взял его в зубы и спрыгнул на пол.       — Побирушка, — засмеялась Ася. — Не кормит тебя хозяин.       — А вот неправда, — возразил Дан, заходя в кухню. — Просто он пролетарий. Трескает все, что не прибито к полу.       Он взял чашку, и в этот момент в коридоре зазвонил городской телефон.       — Елки-палки, чаю попить не дадут… — проворчал Дан и с чаем ушел обратно в коридор.       Ася услышала, как он сказал «слушаю». Так, где сковородка? В духовке нет. Она посмотрела по шкафам — не нашла. Непонятное дело, не могут же они жить без сковородки. Придется спросить у хозяина, как он докатился до жизни такой. Она прислушалась — может, Данька уже договорил? В коридоре было тихо. Странно. Ну, может, номером ошиблись, он и не стал разговаривать. Она вышла из кухни. Дан стоял с трубкой у уха, опершись плечом о стену, и слушал. Из трубки неясно звучал мужской голос.       Что-то случилось, холодея, подумала Ася. Потому что только страшные известия слушают с таким лицом.       — Дань… — шепотом сказала она.       На тумбочке, рядом с телефоном, остывал чай. Кот замер изваянием у ног хозяина — смотрел в пространство, как индийский божок.       Дан молча положил трубку и тут же снял ее. Набрал номер — длинный, кажется, международный.       — Papa est mort, — сказал он странным, совершенно незнакомым голосом и снова положил трубку.