Перейди мост, прежде чем его сжечь

      А Дану приснилась Маша. Они сидели на перевернутой лодке на марсельском берегу, и под жарким средиземноморским солнцем Дан пытался на пустой раковине мидии нацарапать голубиным пером «М + Д». Ее буква получалась, а своя — нет. В жизни Дан был далек от романтики увековечивания своего имени на заборах и спинках скамеек; и всяких там «Оля + Петя», намалеванных на асфальте, не понимал напрочь.       Но солнце жарило плечи, соленый ветер трепал Машкины кудряшки, и все происходящее казалось правильным. Потом она, видя его мучения, забрала раковину и бросила в море. Солнце рассыпало блики по воде, отразилось в ее глазах. И поцелуй был настоящим, соленым от пропитавшего все вокруг запаха моря.       Это было так круто, что Дан, проснувшись, не сразу понял, почему за окном серое небо и монотонный осенний дождь.       Бабушка сдалась через две недели. Асе даже не пришлось смотреть на нее жалобными глазами и вздыхать, она вообще не поднимала эту тему, потому что из сказок выросла еще лет в пять. Однако Мария Ильинична действительно вдруг поняла, что жизнь у ее внучки не такая уж веселая. Без родителей любому ребенку плохо, и как бы Ася ни храбрилась, было видно, что она скучает без настоящей семьи. Эта мысль постепенно подтачивала бабушкину непреклонность, пока не пробила в ней зияющую брешь.       — Зайди завтра в магазин, возьми молока побольше. Напечем блинов, — попросила она внучку и тут же добавила: — Что на море делать зимой? Ни позагорать, ни искупаться.       Ася растерянно посмотрела на нее, улыбнулась сквозь неожиданно появившиеся на глазах слезы и бросилась бабушке на шею.       — Ба…       — Ладно, ладно, — проворчала та. — Пусть дружок твой завтра зайдет, поговорим.       Ася поцеловала бабушку и кинулась к телефону — ждать завтрашней тренировки не было сил.       Конечно, все оказалось не так просто. Мария Ильинична потеряла дар речи, узнав, что внучку собираются увезти за границу, и дело чуть было не сорвалось. Дану пришлось собрать все свое красноречие, а Ася в конце концов сходила к себе, вытащила из-за книг новый талисман и сунула в карман. И держалась за него, и молилась всем богам, которых только знала. Потому что с Даном она готова была ехать хоть на Северный полюс, не то что на юг Франции. Наверное, именно это ее горячее желание и умоляющий взгляд окончательно сломили бабушкино сопротивление.       — Думаешь, они там поймут твой французский? — с сомнением спросила она.       Язык Ася учила в школе и считала, что разговаривает неплохо. Но заговорить с настоящим французом не решилась бы никогда.       — Je pense qu'elle peut le faire. Les français comprennent assez bien leur langue maternelle. En outre, je serai à côté d'elle, et je comprends le russe¹, — выпалил Дан и засмеялся.       — Je ne sais pas s'ils vont comprendre mon français², — ответила Ася смущенно. — Я лучше буду говорить с тобой.       И покраснела как маков цвет, потому что осознала, что Дан, в общем-то, в плане языка ничем от французов не отличается.       Документы на загранпаспорт она подала еще неделю назад, к декабрю обещали сделать. Могли возникнуть сложности с получением визы, но еще больше Асю беспокоило, что придется просить родителей оформить ей разрешение на выезд за границу; но этот вопрос бабушка пообещала взять на себя.       Пятниц Дан ждал теперь больше, чем выходных. Он серьезно подсел на Машкины как бы случайные прикосновения, и она, чувствуя его зависимость, играла в эту игру еще охотнее, чем обычно. Стоило им оказаться где-то наедине — а происходило это намного чаще, чем раньше, — сразу температура воздуха подскакивала на несколько градусов. Совершенно невозможно было держать при себе руки, причем обоим.       — Врешь ты все, — однажды серьезно сказала Маша. — Не был ты девственником.       — Просто я обучаемый, — так же серьезно ответил Дан, глядя ей в глаза.       В его взгляде плясали черти, которых он из последних сил удерживал на коротком поводке. Маша прижалась губами к его уху и прошептала:       — Напиши это в своем резюме…       Его бросило в жар.       — На какую должность?       — Не пытайся угадать, — хихикнула она и потянула его к себе.       Теперь она не уходила домой после выступления, а ждала Дана. Он, конечно, провожал ее и, бывало, возвращался домой уже под утро. Хорошо, что папа привык к его рабочему графику и не ждал сына, ложился спать.       В субботу Дан отсыпался. Он вообще теперь засыпал при первой же возможности. Иногда это случалось на уроках. Варя предупредила его, что в учительской ходят разнообразные слухи о причинах такого состояния, и предложила Дану изложить его версию происходящего. Он честно признался, что по ночам работает, потому что срочно нужны деньги.       — Для умотанного шахтера у тебя слишком… хм… одухотворенный взгляд, — проницательно сказала Варя.       Он не ответил. В последнее время Дан научился небрежно игнорировать неудобные вопросы.       Маша тоже изменилась. В ее исполнении появилась легкость, которой раньше не было. В душе поселился солнечный луч, и при приближении пятницы он становился все теплее. И когда Дан обнимал ее, от маленького этого луча вспыхивало внутри горячее, обжигающее солнце.       Ей нравилось поддразнивать этого мальчишку, потому что огонь, горевший в нем, был молодым, ярким, чистым и искренним.       Почему-то ни одному из них не приходило в голову попробовать встретиться вне «Кирпичей» в какой-нибудь другой день. Видимо, в ожидании был свой кайф, который ценили оба.       В следующую пятницу Виталик махнул ему, пока Маша пела что-то про запретную любовь.       — Слушай, — сказал он, когда Дан подошел. — Мне надо минут на пятнадцать свалить, постой за пультом.       — Что? Ты охренел? Что я буду с этим делать?       — Спакуха, — ухмыльнулся Виталик. — Треки идут подряд. Их просто нужно вовремя включать и выключать. Вот этой кнопкой. Вот это микрофон, — ткнул он в серый рычажок. — Как Машка допоет, сдвинь до упора вниз, звук уберется. В начале следующей песни двинь вверх, чтобы ее слышно было. Больше тебе ничего делать не надо. Короче, ты умный, разберешься.       Дан не был уверен, что он умный. Песня подходила к концу, нервы тоже. Не, ну ладно, подумал он, всего одна кнопка и один микрофон. И тут понял, что не спросил у Виталика, сразу включать следующий трек или нет. Бывало по-разному. Иногда Маша пела две-три песни подряд, потом брала паузу на несколько минут. Музыка закончилась, Дан ткнул в нужную кнопку, убрал громкость микрофона и остановился, не зная, что делать дальше. Маша оглянулась, увидела его за пультом — глаза ее расширились от удивления. Она подошла, положила микрофон.       — Как тебя сюда занесло? И где наш доблестный диджей?       Дан с видом мученика пожал плечами.       — Отошел куда-то. Попросил за него постоять.       Она улыбнулась его растерянному виду.       — Ла-адно. Включай следующую, потом сразу еще одну. А потом мы с тобой поболтаем.       Она подмигнула ему, и Дан чуть не перепутал кнопки.       Однако все прошло хорошо, и появившийся минут через десять Виталик хлопнул его по спине.       — С боевым крещением. Спасибо.       Дан уступил ему место.       — Куда ходил-то?       — Сеструха потеряла ключи от квартиры, попросила принести мои. У нее там пацан маленький, с коляской ходить неудобно. Проблем не было?       — Нет. Слушай, мне даже понравилось.       — Отлично, приходи на мое место.       — Да я ж не умею.       — Да я ж научу, — снова ухмыльнулся Виталик. — Возьми вот этот кейс, там микрофоны. Сядь где-нибудь, поменяй во всех батарейки. Они тоже в кейсе.       Дан устроился за столом в подсобке и принялся раскручивать микрофоны. На третьем за его спиной хлопнула дверь, и он сразу понял, кто к нему подошел.       — У тебя неплохо получилось, — промурлыкала Маша и провела ноготочками по его шее.       — Маш, — предостерегающе сказал Дан.       — А?       Маша обошла его и села на стол, закинув ногу на ногу. Кажется, с момента их первого секса на складе она стала носить юбки намного короче.       — Прекрати.       Она протянула руку и медленно провела большим пальцем по его губам.       — Почему это я должна прекра-атить? — голосом пай-девочки спросила она. — Не вижу ни одной причины.       — Допросишься, — ответил Дан, перехватив ее руку.       Она прищурилась.       — Когда?       Черти сорвались с привязи. Дан встал, вынудив Машу подняться тоже, и пошел прямо на нее, заставляя отступать до тех пор, пока она не уперлась спиной в стену.       — А-а если кто-нибудь войдет? — спросила она голосом Белоснежки, увидевшей голыми всю семерку гномов.       — Здесь не увидят.       Угол был закрыт шкафом. Если вести себя тихо, спрятаться тут было вполне реально. Дан сжал ее плечи и хотел поцеловать, но она выскользнула из его рук и опустилась на колени. Пальцы взялись за пряжку ремня, и Дан сквозь зубы втянул в себя воздух. Потом пряжка щелкнула, и он забыл выдохнуть: в подсобке открылась дверь. Он посмотрел на Машу, а та, не сводя с него глаз, подчеркнуто медленно провела языком по губам и взялась за пуговицу на его джинсах. Дан схватил ее за руку, но коварная Машка прижала палец к губам, затем убрала его руку.       — Молчи, — сказала она одними губами и расстегнула пуговицу.       В комнату зашли Кирилл с Тамарой. Они о чем-то говорили — Дан не разбирал ни слова: бессовестная Машка вытворяла с ним такое, что темнело в глазах и мир терял не только четкость, но и устойчивость. И не останавливалась до тех пор, пока Дана не накрыло бешеной волной, стократно усиленной тем, что рядом были люди.       Потом, когда они снова остались одни, он обессиленно оперся спиной о стену и закрыл глаза. Руки дрожали. Да и не только руки… Такого всплеска эмоций он еще не испытывал. А Маша поднялась, обняла его и ласково погладила по щеке.       — Ты чудесный…       Он обнял ее, крепко прижал к себе. Вдохнул мягкий травяной запах ее волос.       Маша заглянула ему в глаза.        — И не говори, что тебе не понравилось.       Дан молча покачал головой. Он вообще не мог говорить.       Получив очередную зарплату, Дан серьезно задумался. Денег на билет теперь хватало. Можно заканчивать издеваться над организмом, иначе тот может и подвести. Пора уходить из «Кирпичей». Вымотался он до беспредела, в глазах появился лихорадочный блеск и полное отсутствие какого-либо выражения. Варя однажды заявила, что Дан сильно смахивает на стойкого оловянного солдатика и не мешало бы что-то с этим сделать. Он отказался, когда она как-то предложила ему покататься, потому что понимал, что если сядет за руль в таком состоянии, то до Марселя дело может и не дойти.       И все-таки уходить не хотелось. Он привык к «Кирпичам». К язве Виталику, к перекурам с трепотней ни о чем, к плывущему по залу мягкому голосу, который звучал не из колонок, а возникал сразу везде, словно проявлялся из параллельного мира через какой-нибудь магический портал. В «Кирпичах» была атмосфера, и терять ее не хотелось. Можно, конечно, заходить иногда — поболтать с ребятами, может, Виталик действительно поучит его звукарскому делу… И слушать Машу. Но это не то, не то! Потому что за недолгое время Дану удалось стать в коллективе своим — и это было круто: его, школьника, приняли на равных, ни разу он не почувствовал с чьей-либо стороны пренебрежения или превосходства. Разве что бармен Костик… но он просто ревновал, и Дан понимал его.       А теперь он придет… и окажется лишним. Ему обрадуются, хлопнут по плечу, а потом разбегутся по своим делам.       Нет. Если уходить — значит, уходить. Только взять телефон Маши…       На следующий день в классе случилось ЧП: на уроке русского прямо у доски упала в обморок Лида Лебедева. Это было неожиданно и странно. Лида всегда была настолько тихой мышкой, что ее часто не замечали, и все привыкли к этому ее полупризрачному существованию. Учителя редко вызывали ее отвечать, ее фамилия вечно терялась во всяких списках. А тут вдруг такое… К ней тут же подбежали, Егор Нестеров поднял почти невесомую Лидку на руки и положил на сдвинутые парты. Под голову ей сунули чью-то свернутую кофту, позвали медсестру и Варю, открыли окно. Девчонки перешептывались. Дан посмотрел на Анну Павловну, учительницу русского, — она до того переживала, что лицо ее пошло красными пятнами.       — Вы сядьте, Анна Павловна, — сказал Дан, — все будет хорошо.       Русичка покачала головой. Медсестра сунула Лиде под нос вату с нашатырем, и через пару секунд девочка зажмурилась и чихнула, затем открыла глаза.       — Ну, что случилось? — ворчливо спросила медсестра. — Двойку получила, что ль?       — Не знаю, — прошептала Лида, — все поплыло…       — Эх, молодежь, — сказала медсестра. — Идем, я тебе давление померяю.       — Анне Павловне тоже померяйте, — подал голос Дан.       — Всем померяем. Лида, идти можешь?       — Да, — неуверенно ответила Лебедева и села на парте.       Ей помогли встать, но она качнулась и схватилась за чью-то руку.       — Ясно, — сказала Варя. — Дан, помоги. Донесешь до медкабинета?       Дан поднял Лиду на руки.       — Сходите с ними, — сказала Варя учительнице, — на вас в самом деле лица нет. А с этими оглоедами я посижу. Будут диктант писать.       — У-у… — дружно сказали оглоеды, рассаживаясь по местам.       Давление у Лебедевой оказалось совсем низкое, а у Анны Павловны, наоборот, подскочило до небес. Ей медсестра из личных запасов выдала таблетку энапа, а Лиде сделала горячего сладкого чая.       — Голова кружится?       — Немножко.       — А что с ней? — спросил Дан.       Медсестра пожала плечами.       — Возраст. Переходный. А тут еще погода. Ты посиди полчасика да иди, детка, домой. Дан, проводи ее. Ты ж рыцарь?       — Рыцарь, — согласился Дан. — Особенно если вместо уроков…       Он довел Лиду до квартиры и решил, что идти обратно в школу необязательно. Вышел из подъезда и обнаружил, что пошел снег. Поднял голову — снежинки роились, как бледные пчелы, и где-то выше пятого этажа дом уходил в параллельную реальность.       Дан шагнул обратно в подъезд. Его как будто тянули за тонкую, но очень прочную цепь, и сопротивляться не получалось. В лифте он ткнул в кнопку последнего этажа и через полминуты уже стоял перед люком, ведущим на крышу.       Снег уже накрыл ее тонким холодным пледом, и до земли было невообразимо далеко — несколько километров и вся жизнь.       И хорошо, что далеко. Отсюда можно смело смотреть на прячущихся среди снежинок людей — тумана не разглядеть, даже если пришел чей-то срок. Дан задумался. Кто из прохожих балансирует сейчас на тоненькой ниточке между жизнью и смертью, не зная об этом? Может быть, его задача в том, чтобы предупреждать? «Привет, я вестник Смерти, как поживаете?» Глупо и пафосно. И морду набить могут. А нервов ему надолго не хватит. Дан вспомнил свой шок при виде тумана за Асиной спиной. Да, но то была Ася… а эти люди ему не знакомы. А парикмахер Настя?       Нет, такое не для него...       Дан бросил рюкзак около самого края, чтобы было лучше видно, и сел на него. Упасть он не боялся. Как ни странно, высота его не тянула, не призывала сделать еще один ма-аленький шаг или наклониться пониже.       А может ли он увидеть свою смерть? Мысль заставила его замереть. Он представил это знание, и ему стало нехорошо. Наверное, самое страшное — ждать. Но с другой стороны, если знаешь, можно что-нибудь сделать. Изменить предначертанное можно, в этом он убедился. Только какой ценой? И любую ли цену он заплатит ради собственной жизни?       Нет. Нет, не заставляйте меня делать выбор, ну нафиг. Я предпочитаю не знать. Лучше внезапно, неожиданно — кирпич ли с крыши, маньяк с ножом или… перевернувшаяся машина. Дан обнаружил, что уже не сидит, а стоит на краю крыши. Мысленный отчаянный вопль в мироздание на какие-то мгновения выключил его из реальности. Он поспешно шагнул назад и сказал вслух:       — Я не хочу. Не хочу видеть свою смерть.