Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Последний раз Дан был в замке лет десять назад, и даже за такое короткое (в масштабах жизни замка) время строение успело изрядно обветшать. Дома, в которых не живут, быстро стареют… будь это хоть деревенская лачуга, хоть дворец. Жермен с женой Абигель жили в одной из пристроек, восстановленной до состояния довольно комфортабельного жилья, и присматривали за замком — чтобы не залезли бродяги, не замкнуло где-нибудь старую электропроводку или не прорвало трубу. Кроме того, они следили за садом и газоном во внутреннем дворе. Абигель обустроила прекрасный цветник, в котором круглый год что-то если не цвело, то зеленело.       — У тебя все в порядке, Дань? — тихонько спросила Ася, когда они только приехали и шли под гулким каменным сводом на замковый двор.       — Да, — ответил он, и, наверное, это прозвучало отчужденно, потому что Ася посмотрела на него встревоженно и прошептала:       — Ты… обиделся, да? — и в ответ на его удивленный взгляд пояснила: — Ну… что я спрашивала… про маму.       Дан покачал головой.       С самого утра его не оставляла непонятная тревога, и это никак не было связано со вчерашним разговором. Или связано? Где-то в глубине его эмоциональной памяти что-то беспокойно царапалось, подбирало ключ к запертой двери. Неужели это из-за разговора на берегу? Видимо, не все камни он пошвырял в море… Потом на одной из развязок мелькнул указатель «Amiens». И Дан сразу почувствовал озноб. Во внутреннем кармане куртки лежал конверт, который он сунул туда перед поездкой...       Розыски на чердаке его ненадолго отвлекли. С братом он перебрасывался колкостями автоматически, это уже происходило на уровне рефлекса. Однако кое-что из найденного на чердаке Дана заинтересовало. Нет, не шпаги: к холодному оружию, в отличие от Анри, он был равнодушен. В самом старом сундуке обнаружился толстый альбом с картонными страницами. Фотографии. Черно-белые, полувыцветшие… Альбом он решил взять с собой. Теперь его почему-то неудержимо тянуло к фотографиям, особенно старым.       — Дань, ты говорил, здесь есть галерея с портретами, — сказала Ася после обеда. — Посмотрим? Дань…       — Что? — переспросил Дан. — А-а… да, конечно.       — Туда надо идти через бальный зал, — сообщил Анри и тут же погасил Асин восторг: — Там полная разруха и света нет. Надо фонарики взять.       — А в галерее тоже темно? — разочарованно спросила она.       На улице сгущались сумерки. Какие уж тут портреты — ничего не разглядишь.       — В галерее свет есть, — успокоил Мишель. — Только аккуратнее там. Под ноги смотрите. Фонарики возьмите у Жермена.       Жермен щедро выдал фонари на всех, и яркие лучи разгоняли сумрак по углам.       — Вообще здесь есть электричество, еще прадед проводил. Только не везде работает.       — Где-то лучше и не пытаться включать, — добавила Камилла. — Проводка старая.       — А вот и бальный зал, — сказал Анри, открывая правую часть тяжелой двустворчатой двери. — Разрешите пригласить вас на котильон, мадемуазель.       — Смеешься, да? — спросила Ася разочарованно. — Здесь как после бомбежки…       Так вот что было за заложенными кирпичом окнами! Лучи фонариков высвечивали обломки кирпичей, разломанную мебель, бликами отсвечивали осколки хрустальной люстры, видимо, сорвавшейся с потолка.       Добираться сюда пришлось сложным путем, по каким-то переходам и лестницам. Из-за отсутствия естественного освещения мрак стоял кромешный, а голоса отражались от стен гулким эхом.       — Под ноги смотрите, — предупредила Камилла.       Они осторожно пробирались через весь зал к противоположной двери. Дан и Камилла светили под ноги, Ася водила лучом по стенам с сохранившимися остатками резных панелей и гобеленов. Было несложно представить, каким великолепием сверкал этот зал в хорошие времена. Потом Ася споткнулась, и Анри взял ее за руку.       — Осторожнее.       — А почему окна заложили? — спросила она у него.       — Чтобы дальше не разрушалось. Застеклить все это — такая сумма…       Анри присвистнул. Под высоким потолком метнулось эхо.       — Не свисти — денег не будет, — рассеянно сказал Дан.       Анри фыркнул, как норовистый конь.       — Ну, не мне это чинить, — загадочно сказал он и спросил у Аси: — Не страшно?       Она помотала головой.       — А чего бояться? — пожал плечами Дан. — Тут привидений не бывает.       Он дернул дверь и оглянулся на остальных.       — Все, пришли. Заперто.       — Могу открыть, — оживился Анри.       — Не вздумай, — осадил его Дан, — сломаешь замок нахрен.       — С чего бы?       — Прекратите, — сказала Камилла и достала из кармана ключ.       Галерея начиналась сразу за бальным залом. Девочка повернула старинный выключатель, и по длинному коридору растекся неяркий свет от висящих на стене ламп причудливой формы. Теперь можно было идти, не натыкаясь друг на друга, но чтобы рассмотреть портреты, приходилось подсвечивать фонариками. Здесь тоже были высокие окна, в них сохранились стекла с витражными вставками поверху.       Самый старый портрет был настолько темным, что удалось лишь разобрать, что на нем мужчина, остальные подробности так и остались загадкой. Наследники графа Дюплесси-Морнэ также затруднились с опознанием изображенного.       — Крестоносец небось какой-то, — сказал Анри, и на этом характеристика портрета была исчерпана.       Они пошли вдоль ряда тяжелых рам. Первые несколько портретов оказались в таком же удручающем состоянии. Потом неожиданно из глубины рамы, как из коридора, выплыла красавица в платье цвета весенней травы, затканном золотыми цветами. В руках она держала белого голубя. Благодаря усмешке, явно прячущейся в уголках губ, взгляд ее казался озорным. Немного портил красавицу длинноватый нос.       — Ух ты…       — Это прапрабабушка нашего Жермена, — развеселился Анри.       — Перестань, — одернула его Камилла.       — А что? Я, например, в детстве так и думал.       — Что с тебя взять…       Они шли по галерее как мимо окон с бронзовыми рамами, и из каждого выглядывала жизнь с балами, менуэтами, войнами, придворными интригами… Да, одна из прапрапрабабок оказалась фрейлиной Марии-Антуанетты и во время Французской революции, когда королеве рубили голову, еле успела сбежать из Парижа в родное поместье. Но и здесь было небезопасно. Народные волнения заставили понервничать местную знать…       Наконец добрались до деда. «Филипп де Морнэ» — гласила табличка на нижней перекладине рамы. Под ярким светом четырех фонарей Ася увидела не старого еще мужчину с тяжелым подбородком, сидящего на стуле с высокой спинкой. Вся его фигура — упрямо сжатый кулак, лежащий на столе, прямая спина, откинутые назад плечи — говорила о привычке и умении распоряжаться. Дед явно был властным человеком.       — Дань, ты и правда на него похож, — сказала Ася, снова осветив лучом фонаря строгое лицо с аристократически высоким лбом.       — А я что, нет? — проворчал Анри.       Ася перевела свет на него, и парень зажмурился.       — Ой, прости. Ты… нет, не очень, — с недоумением сказала она. — Так странно…       — Ну вот, — огорчился Анри, — опять мне не повезло. Хотя характером точно не похож. Дед был суров.       — Разве? — удивилась Камилла.       — Ну да, только не с тобой, — язвительно ответил он, — любимая внучка, он же на тебя надышаться не мог. Это в него ты такая зануда.       Камилла улыбнулась.       — Дедушка был хорошим…       — Да, — подтвердил Дан. — Учил меня в шахматы играть.       — И меня. А ты мне все время проигрывал, — сказала Камилла и неожиданно показала брату язык.       — И до сих пор проигрываю, — засмеялся Дан.       — Ну их, этих умников. Ася, пойдем отсюда.       Анри решительно обнял девушку за плечи.       — Ты смотри, таки увел, — удивился Дан, когда они с Камиллой остались вдвоем. — Вот проходимец.       Камилла посмотрела на него и ничего не ответила. Портрет деда был последним, дальше стена осталась пустой. Сменилась эпоха, канула в Лету традиция вешать парадные изображения в бронзовых рамах. У Филиппа де Морнэ не было сыновей, а дочери и не думали позировать художникам. Сестры не любили даже фотографироваться, к тому же младшая, красавица Анжелика, действительно чем-то похожая на актрису Мишель Мерсье, вышла замуж за русского и уехала из страны.       — Теперь не пишут таких портретов, — грустно сказала Камилла. — Просто вклеивают в альбом фотографии… Дэни, хочешь, я тебя напишу? Когда научусь. И повесим здесь…       Дан смотрел на нее и молчал. Дэни. Так называла его мама. Иногда так говорила и Камилла, но пока была маленькой. После смерти его матери — ни разу.       — Ты чего?       Он закрыл глаза, чтобы не выпустить, спрятать то, что рванулось из самой дальней и темной комнаты его внутреннего дома. И почувствовал, как ладонь Камиллы погладила его по щеке.       — Не грусти, — ласково сказала сестра.       Он обнял ее, и они долго стояли так под строгим взглядом Филиппа де Морнэ.       Абигель открыла для них две комнаты во флигеле, довольно уютные. В одной расположились девочки, во второй — братья и Мишель. Туда Анри притащил найденные на чердаке клинки и сразу взялся их чистить. Дан посмотрел на него и выгнал со всей летящей ржавой пылью на улицу. Мишель с Жерменом на небольшой кухоньке обсуждали хозяйственные дела. А Дан забрался с ногами на кровать, открыл найденный на чердаке альбом… и сразу шагнул через поколение назад, во времена, когда только начинали летать самолеты, Эйфелева башня была молода, а совсем юные наследницы старинного рода гуляли с кружевными зонтиками по бульварам и ходили в недавно появившееся, но уже модное синема. На одной из страниц он увидел деда Филиппа, тоже молодого, но такого же сурового на вид, как на портрете. Как удивительно пошутила генетика: Камилла была копией деда по характеру, а Дан — внешне. Забавно, но Анри тоже был бы на него похож, если бы не озорная натура, наложившая отпечаток на весь его облик.       В комнату зашел Мишель.       — Чего это ты один? Где носит моего неугомонного сына?       — Шпаги чистит. Во дворе.       — А… интересно, насколько его хватит.       — Он же твой сын, — пожал плечами Дан. — Так что на один клинок точно.       — Да уж…       Мишель задернул шторы и сел за стол.       — А ты не хочешь ему помочь?       Дан медленно закрыл альбом.       — Нет… Успею еще.       Мишель посмотрел на племянника с сочувствием. Его тесть оставил очень своеобразное завещание. Денег у него было много, если посчитать нули, выходило очень крупное состояние. И главным разочарованием в его жизни стали дети. Дочери, на его взгляд, выбрали мужей крайне неудачно. И Филипп всей душой привязался к внукам. Изабель и Анжелика сделали выбор сами — пусть и живут за мужьями. Но их дети ничего не выбирали и пострадать не должны. Особенно суровый характером дед любил внучку. Они проводили часы за шахматной доской, и Камилла уже в пять лет прекрасно разбиралась в хитростях гамбитов, разменов и рокировок. Он в самом деле оказал огромное влияние на формирование ее характера, так что когда Анри заявил: «Ты зануда в деда» — был совершенно прав.       Филипп разделил состояние на три неравные части. Первая, самая крупная, отошла Даниэлю — но с условием, что он три четверти суммы потратит на восстановление замка. Дед, приглядевшись к десятилетним внукам, решил доверить родовое гнездо именно ему. Анри получил гораздо меньшую часть и без всяких обязательств. Камилле досталась самая маленькая сумма, но и она позволяла жить безбедно. Однако по условиям завещания деньги они могли получить только по достижении совершеннолетия.       Дед умер, когда братьям было по десять лет, за год до гибели младшей дочери, и завещание зачитали, как и положено, после его смерти.       Все в семье знали, что в будущем у них появятся деньги, но пока не особенно шиковали. Дом в Марселе Мишель построил на наследство, доставшееся ему от отца, и еще осталась небольшая рента, которая была неплохим подспорьем для их семьи. А Дан с отцом жили более чем скромно… И все знали, что именно Даниэлю придется заниматься восстановлением Морнэ.       — Что говорит Жермен? Тут совсем все… рушится?       — Пока более-менее. Он следит.       Дан встал и вытащил из внутреннего кармана куртки конверт.       — Мишель… ты знаешь, кто это?       Он протянул конверт дяде, и тот достал из него фотографию.       — Откуда она у тебя? — удивился Мишель.       — В Марселе нашел, а что?       — Это мой дядя. Пропал… в шестьдесят четвертом, кажется. Точно помню, что зимой.       — Как пропал?       — Уехал в Амьен за материалами и не вернулся. Он торговал чем-то текстильным. Постельным бельем или полотенцами… или и тем и другим. Его так и не нашли. Два года искала полиция.       Дан почувствовал озноб. Он уже был уверен, что искать имело смысл только тело.       — Как его звали?       — Серж Боннэ. А зачем тебе?       — Просто. Интересно. Я всех наших родичей вроде знаю, а этот незнакомый…       — Он был мужем моей тетки, так что родственник не кровный. Тетка очень по нему убивалась. Сейчас она старая уже, но до сих пор ждет.       — Ясно… — после паузы сказал Дан. — Я пойду пройдусь. И этого… фаната старины домой отправлю.       Фанат хотел увязаться с ним, потому что отдирать ржавчину ему уже надоело. Но Дан его не взял. Ему не нужен был попутчик. Даже фотографию он оставил в комнате, и все равно непонятная связь с этим Сержем Боннэ не давала ему покоя. Он шагал, как по взлетной полосе, по дорожке, окаймленной невысокими фонарями на солнечных батареях — те самые, которые копят свет днем, чтобы отдать его ночью. И каждый фонарь рисовал ему тень, услужливо стелил под ноги, они переплетались, запутывая реальность, и в них было очень просто заблудиться. Дан хотел пойти в сад, но дорожка привела его к двери, которую они открывали совсем недавно, когда ходили в галерею. Он сунул руку в карман, и пальцы нащупали фонарик.       Тонкий луч располосовал темноту, высветил ступеньки лестницы. «Свет не лечит темноту, — думал Дан, поднимаясь на второй этаж. — Он уходит… и все остается по-прежнему… Бесполезный антибиотик, к которому бактерии приспособились еще на заре времен».       Он понял, что идет к деду. Разговор у портрета окончательно разбудил в нем то, что дремало много лет, пряталось за событиями и обыденностью жизни в другой стране. Он почувствовал беспокойство, когда они только подъехали к Морнэ… нет, еще ранним утром, в Марселе, за сборами в дорогу. Теперь ему казалось важным повторить дневной путь, снова посмотреть в глаза человеку, который когда-то доверил десятилетнему мальчишке судьбу родового замка. Что мог знать тогда Филипп де Морнэ? Он видел перед собой двух братьев, так похожих друг на друга и таких разных, — бесшабашного авантюриста Анри и улыбчивого Даниэля, который мог задуматься, глядя на шахматные фигуры, и сидеть так минута за минутой… и дед готов был поклясться, что думал мальчик в этот момент не о том, куда двинуть пешку.       Дан открыл дверь бального зала, и в этот момент погас фонарик. Черт, самое время… В свалившейся на него темноте он успел сделать всего три шага.       Резкая боль взорвалась в голове, и мир погас.       Камилла уснула, как только они легли, но Асе никак не засыпалось, хотя этот день продолжался почти восемнадцать часов. Полная луна принесла с собой всеобъемлющую тишину, какой никогда не было в городе. Ася лежала с закрытыми глазами и старалась услышать хоть какой-нибудь звук, кроме дыхания спящей девочки. Но место здесь, видимо, было глухое. Даже собаки молчали, а ведь у Жермена жила старая овчарка с умными глазами и беспородный, но очень энергичный и веселый молодой пес — он встретил их утром и с упоением носился по двору, радовался новым людям.       Где-то в стороне, далеко, зашумел дождь. Потом звук стал приближаться, но это не туча несла его, а сама Ася шла навстречу. Вот под ногами оказались разбитые камни старой садовой дорожки — их обязательно надо пересчитать, должно быть одиннадцать, — отвести в сторону колючее облако запаха мяты (оно всегда встречает ее у входа) и шагнуть в пустоту. Только не забыть закрыть глаза; тогда ее подхватит пение июльских цикад, а дальше… не угадаешь. Мир изменчив. Каждый раз он приносит разное, иногда то, чего Ася никак не ожидает встретить, настолько давно этот звук или запах поселился здесь — и прятался…       Чего-то не хватало, как будто тишина за окном отобрала у ее Мира что-то важное и растворила в себе. Что же не так? Морской запах окутал ее сразу — его принес ветер. Озорной свист взлетел вверх, усилился почти до ураганного — и вдруг осел, стал осыпаться хлопьями колокольного звона, переплетенного с органной музыкой. И Ася поняла: нет неровного глуховатого стука Данькиного сердца. Значит, он не остался, огорчилась она. Жаль. Вот было бы здорово, если бы этот пульс ее каждый раз встречал… и она бы понимала: с Даном все хорошо.       Снова прилетел ветер и свернулся рядом большим пушистым котом, запел, убаюкивая.       Ася уснула.       Тьма. Нет, не темнота, «темнота» — это что-то почти уютное и родное по сравнению с тем, что происходило вокруг него сейчас. Беспросветный мрак. Кончились чувства, кончился мир; остался только страх — тот самый, знобящий, который приходил еще на рембазе, укрывал заботливо, — но неизмеримо более сильный.       — Господи боже мой… — с трудом сказал Дан.       Голос сухо треснул и рассыпался на черепки, как старый глиняный кувшин. В горле саднило, но чем-то надо было разбавить давящую жуть, не дающую поднять головы, и он попробовал еще раз:       — Ч-что… за хрень…       — Ты умер.       Голос прозвучал совсем рядом — скрипучий, надтреснутый, почти такой же, как у него самого, — мертвый.       Все, что Дан испытывал раньше, оказалось невинной детской боязнью бабайки под кроватью: его накрыл голодный неконтролируемый ужас, взорвался в пальцах морозными осколками, опутал сердце беспощадной колючей проволокой. Время кончилось, и жизнь тоже, поздно оглядываться, надежды вернуться нет. Надежды вообще нет — самое глупое и лишнее чувство, его придумали специально, чтобы продолжить круги ада на земле, захватить жадными липкими побегами как можно больше душ.       Дан не заорал только потому, что горло забило колючей ватой и у него вырвался какой-то хриплый, сразу оборвавшийся звук.       — Тихо, — снова прозвучал рядом чужой голос.       Тихо… на «громко» он сейчас все равно не способен. Дан попробовал сесть. Резко заболела голова, а правая рука, когда он оперся на нее, отозвалась болью в запястье.       Темнота. Почему же все-таки так темно? Почему голова болит? А-а, этот, который где-то здесь, сказал, что я… умер? Что?!       Дан тогда так испугался чужого присутствия, что даже не вник в смысл услышанного. Да нет, чушь, тогда бы голова так не болела. И ничего бы не болело. Наверное.       — Ты умер моей смертью, — равнодушно сообщил голос.       Ах, вот оно что… Конечно, мог бы сразу догадаться. Вернувшаяся язвительность обрадовала, как первый маячок просыпающихся чувств.       — Ты… кто вообще?       — Серж.       Дан вяло обрадовался. Потому что давно мечтал съездить этому чуваку из Амьена по физиономии. За то, что мучил его столько времени, не давая спать… Теперь к этому списку добавилась пережитая смерть. Желание было сильным, но неконструктивным. Конечно, вмазать этому… кому? — он не сможет.       — Ты злишься, — констатировал голос.       — Да, — откровенно ответил Дан.       Хитрить с ними бесполезно. Да и зачем? Что скрывать? Да, с удовольствием дал бы в морду.       — Чего тебе надо? — хмуро спросил он. — Чего тебе от меня надо? Что вам всем от меня надо?! Зачем все это? Ночь, темнота, смерть эта дурацкая…       Дан нащупал фонарик и нажал кнопку. Когда вокруг ровно ничего не изменилось, он снова испугался: неужели он на самом деле… и законы физики уже просто не работают? Потом с облегчением понял, что фонарик просто разбился при падении. И удивился: глаза, что ли, привыкли к непроглядному мраку? Он видел Сержа. Хотя нет, не видел, тьма была такой же густой, но Дан знал, где стоит приземистая фигура и как выглядит.       — Ну? — нервно бросил он. — Чего ты хочешь?       — Чтобы ты рассказал.       — Кому?!       — Не кричи.       В его голосе было гораздо меньше эмоций, чем в Танькином. Что это, возраст? При жизни или… после жизни?       — Когда ты умер?       — В шестьдесят четвертом.       Да, Мишель так и говорил. Его дядя пропал зимой шестьдесят четвертого.       — Меня убили. Застрелили в Амьене.       — За что?       — Деньги, — коротко и равнодушно сказал Серж.       Вечная тема.       — Почему тебя не нашли?       — Заброшенный колодец. На окраине Мон де Велен. Им никто не пользуется.       — Там… тело?       — Да.       Происходящее все больше казалось Дану абсурдом. Нет, все правильно — он спятил. Докатился до глюков. Главное, чтобы этот чувак не заявил, что дело всей его жизни теперь — месть за убитого родственника. А то этак станешь социально опасным… ведь этот не отвяжется. В его упертости Дан уже убедился.       — Кто тебя…       Зачем я спрашиваю? Чтобы бежать восстанавливать справедливость? Бред… столько лет прошло. Только вот его жена ждет. До сих пор. Может, она и не умирает, потому что ждет…       — Местный сторож. Я ночевал у него. Заблудился.       Странное дело. Сторож скорее бы топором хватил. Стрелять… как-то это… странно. Зато быстро, прости господи, а то бы я, наверное, дольше умирал… о чем я думаю, мама дорогая…       Дана охватил ужас.       — У него с войны пистолет остался, — так же равнодушно сказал Серж.       — И… что я могу сделать? Ну что я могу сделать? — с отчаянием спросил Дан.       — Расскажи.       — Как?!       — Придумай.       — Спасибо. Вот теперь все ясно.       Язвительность его пропала втуне: Серж исчез. Дан понял это по мгновенно согревшимся пальцам, их уже не кололо ледяными иглами. Зато голова заболела еще сильнее, видимо, ударился, когда падал. Любят они по-английски сваливать, что Танька, что этот вот…       А давайте мне все приснилось? Серж, смерть — моя или его… Diable, расскажу Мишелю, что приснился сон. А там пусть как хотят — верят, нет… я сделаю то, что просили.       Его дело — передать, насколько он понимал. Значит, и про Таньку можно рассказать так же. Почему это раньше не пришло в голову? Вещий сон, все дела… глядишь, она бы и отстала. Это же так просто!       Но он слишком яростно отрицал то, что с ним происходило, и чем проще решение, тем ожесточеннее Дан от него отбивался.       Пока его не загнали в угол.