Факелы на зиккуратах

После нескольких фраз, одновременно и кургузых, и глубокомысленных, Тимбал замолчал. Фабиан не стремился с ним говорить изначально, и тем более было сложно ему поддерживать разговор, когда перед ним забрезжило невероятное – рандеву с первым. С Альбрихом. Который сам изъявил желание что-то там устроить, Фабиана в ловушку загнать, и явно рассчитывал на успех предприятия. Тимбал сидел рядом смирно, сложив руки на коленях, как какой-нибудь отличник в воскресной школе, и с детским любопытством смотрел по сторонам; человеку, не сталкивавшемуся с ним, могло прийти в голову, что он впервые видит улицы, дома, посты, укромную аллею, ведущую к неприметному входу в резиденцию первого. Фабиан, даром что обделенный глубокими знаниями о таких делах, не мог не оценить по достоинству ловкости Тимбала. Его наглости, невозмутимости, с которой он провозил контрабандой человека, которого в принципе в резиденции первого быть не должно. Фабиана так и подмывало спросить, доплачивают ли Тимбалу за сводничество, или он делает это на общественных началах, но он разумно придержал язык. Его бросало в жар и сразу же окатывало холодом. Сердце лихорадочно билось и внезапно замирало. Грудь безжалостно сдавливал обруч – и при этом ее распирало изнутри. Кровь кипела в венах, и в голове не оставалось ни одной мысли. Ни одной. Отключив навигатор – он чуть не заскрежетал зубами, потому что тактичный лизоблюд первого не голосовую команду отдал, а выбрал ее на дисплее, и это показалось Фабиану унизительным – Тимбал въехал в подземный этаж, припарковался у лифта. Остановив машину, он повернулся к Фабиану, искательно заглянул ему в лицо и сказал: – У шефа ого-го какой повар. Лично готовил. Меню хорошее. – Не сомневаюсь, – раздраженно бросил Фабиан, отстегивая ремень. – Куда идти? – Так в лифт и вверх, – обиженно ответил Тимбал. Еще бы губу оттопырил, неандерталец, зло подумал Фабиан, выходя из машины и идя к лифту. Тимбал догнал его и вскочил в кабину. – Тут на третий. Там типа личные покои, – строго сказал он, поднося ключ-карту к детектору. – Я тебя потом отвезу. Багаж твой тоже в багажнике будет. Его мои ребята заберут. Фабиан развернулся к нему. – Ты ведь не удивлен, – спросил он, изучая Тимбала прищуренными глазами. Он подался вперед; простодушная маска Тимбала на секунду дала трещину, из-за нее выглянуло иное лицо, жесткое, холодное, со всевидящими глазами и узкими губами, совершенно не умевшими улыбаться. Тимбал, казалось, сознательно позволил этому мгновению растянуться, словно изучал реакцию Фабиана. – Не брезгуешь? – Нет, – обозначил улыбку Тимбал. – Пока нет. Лифт остановился, Тимбал вышел, вставил карту в слот у двери и распахнул ее. Фабиан неторопливо вышел из кабины, подошел к нему, остановился рядом. Тимбал вошел в холл, следом Фабиан, и дверь закрылась за ним. Ее легкий щелчок словно вышиб из него дух. Он застыл, заставил себя вдохнуть, сжал сумку так, что, казалось, кожа начала лопаться на костяшках пальцев, и заставил себя идти следом. Возбуждение одновременно и пьянило, и отрезвляло его, спина Никоса Тимбала в нескольких метрах то расплывалась, то представлялась до такой степени плотной, что Фабиану казалось: он не только переплетение нитей на ткани разглядит, но и подклад, и защитный жилет, даже поры на коже; секунда – и кто-то злорадно набрасывал пелену на лицо, под которой не то что смотреть, дышать было тяжело. Эта же пелена стекала к ногам, и они становились свинцовыми, вязли в полу, подкашивались, плавились даже. Она покрывала и уши, и ее вибрирование отражалось угрожающим рокотом где-то за глазами. По коже бежали мурашки, лицо покрывал липкий пот, и Фабиану отчаянно, болезненно, страстно хотелось разрядки. Тимбал подошел к еще одной двери. Двустворчатой, массивной, надежной. Открыл ее и сунул в комнату голову. Затем, сказав что-то, сделал шаг в сторону, пропуская Фабиана. Тот замер, склонил голову, глядя на него, сделал один шаг, второй. Тимбал отчего-то отвел голову назад, словно опасаясь оплеухи. Фабиан вошел в комнату. Небольшую гостиную, если быть точней. В центре которой стоял Альбрих и испепелял взглядом дверь. Фабиан вскинул голову. За его спиной Тимбал что-то сказал, Альбрих кивнул, захлопнулась с тихим щелчком еще одна дверь. Первый сделал шаг к Фабиану. Он был одет элегантно, насколько вообще уместно определять домашнюю одежду как элегантную, и он явно пребывал в расслабленно-возбужденном состоянии. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, руки он сунул в карманы брюк, и Фабиану показалось, что в ожидании он выпил вина. Наверное, все-таки вина, как-то не замечен он был в употреблении напитков покрепче. Фабиан снял с плеча сумку и бросил ее на кушетку, стоявшую у стены. Альбрих сделал еще полшага ему навстречу. Фабиан неторопливо расстегнул куртку, бросил ее поверх сумки, откинул голову назад, ухмыльнулся. Альбрих сделал еще один шаг ему навстречу. Он следил за Фабианом с алчным интересом и не удосуживался ни приветствовать его, ни как-то комментировать его действия. К счастью: Фабиан едва ли мог бы ответить что-то вразумительное и – что куда более важно – нормальным голосом. Альбрих сделал еще один шаг. Фабиан ждал. Всего два скользящих шага понадобилось Альбриху, чтобы оказаться рядом с Фабианом. Тот неотрывно следил за ним, и его рот подергивался в недоброй ухмылке. Альбрих, не отводивший глаз, подчеркнуто неторопливо поднял руку, провел ей по щеке Фабиана, положил ее на затылок, попытался привлечь к себе, и Фабиан недовольно мотнул головой, как строптивый жеребенок. Альбрих тихо засмеялся. – Ты все бунтуешь, государственный сиротка, – прошептал он в дюжине сантиметров от лица Фабиана, который, не удержавшись, втянул воздух. Кажется, первый пробавлялся в ожидании чем-то куда более основательным, чем вино – пахло коньяком. Рука Альбриха скользнула на плечо Фабиана и крепко его сжала. – Ты не голоден? – интимно мурлыкнул он. – Мой повар расстарался. Слова с трудом доходили до Фабиана, казались куда более громоздкими и бессмысленными, чем мимика, чем та же ладонь, прожигавшая кожу сквозь несколько слоев одежды. Первый массировал его плечо и, кажется ждал ответа. Но пауза затягивалась, первый переставал улыбаться, всматривался в лицо Фабиана, начинал беспокоиться. Фабиан примеривался. Альбрих положил обе руки на предплечья Фабиана, сдвинул брови к переносице, словно решая, просить ли прощения заранее или немного подождать. Фабиан молча развел его руки в стороны, неспешно стянул джемпер с эмблемой проекта, уронил его на пол и насмешливо посмотрел на Альбриха. Тот приглашающе приподнял брови; Фабиан ухватился за полы рубашки и рванул их в стороны; Альбрих ухватился за пояс его брюк и подтащил к себе. Он попытался поцеловать, но Фабиан отвел голову и скривился. Он оглядел комнату, обнаружил диван и толкнул Альбриха к нему. Он пах дымом, ароматным, горьковатым, пряным сигарным дымом, и коньяком, и собой. Фабиан не обращал внимания до этого, как пахнет тело. Как свое – знал, особенно после бесконечных занятий, кривился и избавлялся от запаха с огромным удовольствием; как тела соратников по легиону, даже по студенческой группе – знал, а запах Аластера даже находил привлекательным, но никогда не обращал внимания, не внюхивался, и тем более у него не кружилась голова, не дурманил аромат чужой плоти, не возбуждал до такой степени, что враз вытеснял все мысли, заставляя действовать без раздумий – ухватить, захватить, подчинить, напасть, не упустить. Альбрих отступал к дивану, подчиняясь, и все пытался найти на ощупь губы Фабиана; тот раздраженно огрызался, прикусывал то мочку уха, то кожу на его шее или плече, осторожно проводил языком по горлу и снова прикусывал кожу. Альбрих закидывал голову, недоуменно посмеивался и позволял ему теснить его. У самого дивана он резко отступил, ухватил Фабиана за руки и швырнул на диван, придавливая сверху. Фабиан тяжело дышал и заметно злился, пытался вырваться; Альбрих крепко держал его руки и ласково, почти нежно целовал кожу под ухом, и Фабиан вздрагивал, на шее – и Фабиан злился; на ключице – и он замирал. Фабиан затаился, чтобы, улучив момент, снова оказаться сверху, и Альбрих засмеялся. – Что смешного? – зашипел Фабиан, сдавливая его ногами. Альбрих гладил его бедра, любовался им и весело улыбался. – Тебе палец в рот не клади, Равенсбург. Я уж было начинал думать, что все просто. Ты вернул мне веру в тебя, – тихо ответил он, бережно гладя его по шее. – Иди ко мне. Фабиан шумно втянул воздух и ударил Альбриха по груди. – Нападение на государственное лицо, Равенсбург, – притянув его к себе, прошептал на ухо Альбрих и поцеловал шею. – Карается немалым тюремным сроком. – Мужеложство, Альбрих. Тюремным сроком не карается, но консульства тебе стоить может, – огрызнулся Фабиан, прижимаясь к нему всем телом. – Твоя жена тоже не будет в восторге. – Ты пойдешь и на это? – между поцелуями поинтересовался Альбрих. – Только если ты захочешь заварить кашу. Альбрих снова засмеялся, невесело и горько. Он гладил Фабиана, целовал его – и не мог ощутить удовлетворения. Фабиан был с ним – и его не было. Он был мальчишкой, кое-что повидавшим, определенно, кое-что испытавшим, страстным, алчным, любопытным мальчишкой, и на месте Альбриха мог быть любой другой человек. Наверное. Тот же Велойч, к примеру, если бы захотел. Возможно, захотел бы, просто чтобы подразнить Альбриха, и Фабиан был бы таким же жадным, таким же любопытным, требовательным – и безразличным. Мальчишка был возбужден, мальчишка требовал удовлетворить возбуждение, он охотно делился своей страстностью с Альбрихом, и вроде все было замечательно. Мальчишка сцепил зубы, словно для него было делом чести не стонать. И для Альбриха делом чести стало заставить его стонать. У него получилось, Фабиан жадно принимал ласки, яростно возвращал их, приближаясь к оргазму, застыл на секунду, глядя на Альбриха круглыми глазами, тихо взвыл, выгнулся, впился пальцами в его плечи, обмяк; несколько мгновений прошло, прежде чем он сполз с Альбриха. И вот он, покрытый пеленой пота, лежал рядом, успокаиваясь. Нужно было протянуть руку, чтобы коснуться его. Только отчего-то Альбрих не решался. Он просто смотрел на него. Фабиан сел, тряхнул головой, провел рукой по шее, груди, понюхал зачем-то ладонь, встал и подтянул брюки. – Здесь есть душ? – спросил он. – Есть. – Лениво ответил Альбрих. – Он даже к твоим услугам. Фабиан посмотрел на него сверху и оглядел комнату. – Кстати, ужин. – Сухо сказал он. – Обязательно, бедный голодный государственный сиротка. Фабиан снова посмотрел на него сверху – и механически улыбнулся. Альбрих закинул руку за голову, следя, как он нагибается, чтобы подхватить майку, идет к столовой, затем через нее в туалет, и улыбаясь. Нужно было встать, но сил осталось только на снисходительные к своим слабостям мечтания. Ах, если бы устроить отпуск где-нибудь на юге. На острове, чтобы оградить себя от любопытствующих кого бы то ни было. Или черт с ним, на каком-нибудь относительно малолюдном курорте, чтобы Фабиан не скучал в бездействии, а развлекался на тех же лыжных склонах. Глядишь, подустав, он бы и ночью был не таким занозистым. Ах, если бы получить его в свое полное и безраздельное пользование хотя бы на две недели, два месяца, два года, не делиться ни с кем, просто быть с ним – сама мысль показалась Альбриху смешной, и он откинулся на спинку дивана и снова засмеялся. А затем полулежал, вслушиваясь в звуки, и смаковал свою истому. Из душа вернулся остывший и безразличный, расслабленный и немного сонный Фабиан. Альбрих усердно разыгрывал доброго дядюшку, время от времени подпуская сальности, Фабиан огрызался, но скорее по привычке, потому что не мог не огрызаться, и отчего-то им не о чем было говорить. Когда Фабиан встал и сказал, что отправляется домой, Альбрих недовольно сжал зубы. Уговаривать его было бесполезно, кому как не ему самому знать, как может быть упрям девятнадцатилетний щенок с таким самомнением. Угрюмый, ощущающий себя дряхлым стариком Альбрих встал, бросил салфетку рядом с тарелкой. Зевнув, Фабиан принялся натягивать джемпер. Альбрих подошел к нему и начал помогать. – Ты можешь остаться здесь, Фабиан, – тихо сказал он, положив руки Фабиану на талию. Тот поморщился и покачал головой. Альбрих положил руку ему на щеку. Рассматривая лицо совсем близко – удовольствие, которого он отчего-то был лишен до этого, а может, сам лишал себя, – проводя пальцами другой руки по его бровям, скуле, он рассеянно улыбался. – Ты восхитительно строптив, мальчик. Вос-хи-ти-тель-но. И так по-юношески. С тобой я становлюсь совсем старым. Фабиан отвел его руку от своего лица. – В таком случае заведи сиделку, – буркнул он. – Сообщи Никосу, что я готов. Первый откинул голову назад и захохотал, удивленный и восхищенный его дерзостью. Фабиан закатил глаза. Затем он недовольно произнес: – Я могу вызвать такси, господин Первый Консул. Наверняка диспетчер будет очень удивлен, увидев, как у бокового входа твоей резиденции в такси впрыгивает какой-то студент. То-то развлекательные каналы развлекутся. Альбрих прижал его к себе, коротко поцеловал в шею. – Я сообщу Никосу, – посмеиваясь, сказал он. – Наглый щенок. Фабиан высвободился из его объятий. У него на лице было написано крупными буквами: капральские шуточки шутить изволите, господин хороший. Он ушел. Альбрих долго стоял перед закрытой дверью, задумчиво глядя на нее, сжимая кулаки в карманах брюк, криво усмехаясь своим мыслям, нерадостным, прямо сказать. Второй Консул присутствовал на вечеринке в честь успешного завершения предпоследнего этапа проекта дрейфующей деревни. Оппенгейм и Армушат составляли ему компанию. И– Михаил Томазин. Велойч пытался заманить на вечеринку Госканцлера, но тот сослался на уйму дел, кучу малу болячек и страстное желание провести вечер тихо и спокойно с ровесниками, а не с юными и сильными, чтобы не исходить завистью, а посему передает приглашение Михаилу, а что знает и видит тот, будет знать и Содегберг. Армушат скептически поднял брови, когда Велойч преподносил это все как оригинальный анекдот, а Оппенгейм согласно кивал. Сам был бы не против, наверное, в какие-нибудь семьдесят пять лет все еще быть активно приглашаемым на самые разные мероприятия и иметь возможность от них отказаться. – Как думаешь, Эрик, появится ли на таком знаковом мероприятии первый? – поинтересовался Оппенгейм. Михаил посмотрел на него и переглянулся с Армушатом. Тот саркастично улыбнулся. – Хм, – весело сказал Велойч, очень, очень довольный тем, как осуществлялся проект. – Еще полгода назад я сказал бы тебе: первый – на проходной гулянке? Да никогда. Армушат обвел взглядом зал, выискивая Фабиана. Словно его нужно было выискивать. Где группа людей стоит, плотно прижавшись друг к другу, где взрывы смеха громче всего, где споры жарче всего, там нужно его искать. Одетого в простой джемпер с изрядно застиранной эмблемой проекта и при этом выглядящего так, как если бы это была мантия члена магистрата. Слушающего оппонента так, как будто тот сообщал тайны сотворения мира, и загоняющего его в угол и разрывающего после этого в клочья с таким азартом, как если бы от этого зависела его жизнь. – М-да, для того, чтобы гулянка оставалась проходной или не оставалась ею, существует слишком много критериев, которые могут компоноваться в самые невероятные расклады, – филофски заметил Армушат. Велойч посмотрел на него и едва удержался оттого, чтобы заскрипеть зубами. – Действительно, проходной была гулянка в январе позапрошлого года. Да в прошлом году это все было еще ни о чем, – заставляя себя улыбаться, процедил он. – Теперь, когда до перехода в промышленную фазу осталось всего ничего, можно и поиграть в первооткрывателя. Оппенгейм отпил пива – на вечеринке играли в либеральность, поэтому пиво и всевозможный фастфуд, обычная одежда и современная музыка. Поэтому даже Михаил был без галстука, что даже на памяти Армушата как бы не впервые случилось. – Успокойся, Эрик. Если ты потребуешь поставить себя на первую позицию, Альбрих скорее всего не заметит, – примиряюще произнес он. – Помилуй. Мальчишка не настолько вскружил ему голову. Как бы убого это не звучало. Проект успешный. Альбрих наверняка в него вгрызется. Когда разберется с остальным. Если успеет, – едко добавил Велойч. Михаил посмотрел на него, перевел взгляд на Армушата. – О его планах на сегодняшний вечер ничего неизвестно? – благодушно поинтересовался тот. – Когда это первый был предсказуемым, – хмыкнул Оппенгейм. – Становится, – ехидно прищурился Армушат. – А мальчишка хорош. Он будет проходить стажировку в твоей службе, Эрик? Или ты позволишь мне заполучить его? Второй Консул поднял брови и улыбнулся. – Мы говорим о том, о чем я думаю, или о том, о чем думает первый? – вопросил он. Армушат засмеялся. – Куда мне равняться с первым, – хладнокровно ответил он. – Да и это все-таки по твоей части, господин Вечно Второй Консул. – Сознательно остающийся вечно вторым, Стефан, – невозмутимо поправил его Велойч. – Я могу позволить тебе заполучить его на эту стажировку. Но следующая – моя. Разумеется, в обмен на некоторые уступки. – Вы не делите шкуру неубитого медведя? – отрешенно спросил Оппенгейм. – Первый опять может затребовать его к себе в приемную. – Даже несмотря на желание самого Равенсбурга? – тут же спросил Армушат. – На кой Гидеону будет нужен Равенсбург в приемной? – в один с ним голос удивился Велойч. Деланно удивился. И ухмыльнулся. Армушат повернул к нему голову. – Четыре месяца, Эрик? – недоуменно прошептал он. – Я ставлю на два. – Брось, – скривился Оппенгейм, – Альбрих и не из таких передряг выпутывался. Чего стоит тот скандал с благотворительными фондами мадам первой. Даже заместители заместителей отделались выговорами, не более. А мальчишка в постели – эка невидаль. Ты же до сих пор сидишь в своем кресле очень плотно, несмотря на... – он подмигнул. Велойч натянуто улыбнулся. – И все-таки я ставлю на два месяца, – холодно повторил он. – Почему? – механическим голосом поинтересовался Томазин, следивший за компанией вокруг Равенсбурга. – Потому что он уже делает глупость за глупостью. Позволяет членам совета безопасности отправляться в пятьдесят четвертый и добиваться легкой победы на переговорах, которая могла бы принадлежать ему. По праву, кстати. Но он остается в столице. – Арбушат ухмыльнулся, Оппенгейм уткнулся в бокал, чтобы скрыть в нем усмешку. Второй поправился: – Ну хорошо. Исчезает из столицы, чтобы покататься на лыжах в Альпах. С... – он кивнул головой в сторону компании Фабиана. – Эта его непонятная выходка со внезапным посещением совершенно невнятной студенческой конференции. Даже его пиарщики так и не придумали ничего толкового. А пиарщики у него очень ловкие. Он упускает проект за проектом, ведет себя, простите, как одержимый. Кто бы мог подумать, что из примитивной затеи с Равенсбургом получится что-то настолько полезное. – Я, если честно, тоже предполагал, что все обойдется, эм, парой снимков, очень пикантных, просто для того, чтобы успокоить его бунтарскую натуру, не более. А они могут и не понадобиться, – флегматично произнес Оппенгейм, поднимая голову. – Все это здорово, господин Велойч, – мягко вмешался Михаил. – Но он не оставляет затей со своей реформой консулата. И ее законопроекту, позволю напомнить, уже предстоит второе чтение в Сенате. – Этот законопроект все равно подлежит единогласному утверждению консулата, если Альбрих доведет его до третьего чтения и продавит принятие. А это невозможно в принципе. – Есть еще и радикальный способ. Не забывай, – с неожиданным раздражением бросил Армушат. – Пусть попробует, – процедил второй. – Пусть только попробует. Фабиан наслаждался вечеринкой, как только может наслаждаться праздником молодой и здоровый человек, не задумывающийся ни о деньгах, ни о прошлом, ни о будущем. Вечер удался на славу, проект оказывался успешным, несколько рабочих групп до хрипоты спорили о возможностях расширения дрейфующей деревни до дрейфующего города, и это выглядело не просто возможным – это казалось необходимым, особенно когда было выпито столько пива и обсуждено столько тем. Жизнь вообще была замечательной. За исключением маленькой досадной неприятности, которая скорее всего поджидала его где-то рядом со входом. Тимбал прислал сообщение, что будет ждать его внизу в начале второго ночи. Помимо простого нежелания тянуться через весь город в чужие апартаменты ради сомнительного удовольствия быть втянутым в очередную перебранку, еще и мысль о том, что от него смеют требовать подчинения, злила Фабиана. Это было тем глотком хининной настойки, от которого развеселая вечеринка была не в радость. Хорошо в отдалении Велойч, Армушат, Томазин и еще один очень крупный чиновник что-то живо обсуждали. Это было неплохим шансом. А помимо того, можно было поговорить с Велойчем о возможности разработать годовой проект в Академии с использованием данных дрейфующей деревни. Со стороны Фабиана было дерзостью навязывать свое общество великим государственным мужам. С другой стороны, бесповоротно портить себе вечер перебранкой с Альбрихом, которая начнется с секса и им же закончится, хотелось еще меньше. В самом начале отношения с ним были хороши, бесспорно. Альбрих был жадным, любопытным, щедрым – эмоционально в первую очередь; Фабиан начинал думать, что его эмоции искренни. Хорошо было бы, если бы это было правдой. Искренности Альбриху не хватало, не то чтобы Фабиан его этим попрекал, сам считая малейшее проявление чувств недостойным. Но все чаще ему казалось, что эмоции Альбриха, само его отношение к Фабиану было однобоким. Тот был страстен – и не более. Он был готов быть щедрым, он был щедрым, и при этом Фабиана не оставляло ощущение, что первый пытается то ли купить его расположение, то ли откупиться от него. Альбрих мог быть интересным собеседником, но прав был кто-то, назвавший его публичным человеком до мозга костей. За каким-нибудь банальным ужином в перерыве между одним жарким и одним вымученно изощренным половым актом Альбрих не говорил – вещал с трибуны. Говорить с ним было бесполезно. И чем больше они узнавали друг друга, тем более отчетливо Фабиан мог определить то чувство, которое овладевало им рядом с первым – скука. Первый мог вдохновить толпу, мог толпу укротить, но оказываясь один на один с Фабианом, он сохранял все ту же риторику, и это оказывалось невероятно скучным. С ним можно было поговорить о глобальных проблемах, но о чем-то менее значительном, но требующем большей детальности – сложно: Фабиан жаждал дискуссии, а получал все те же общие фразы. И вдобавок Альбрих требовал внимания. Он настаивал на том, чтобы быть в центре внимания. Привычка властвовать сказывалась, наверное. Привычка держать всех в подчинении, требовать подчинения и получать въелась в его плоть, наверное, и в костный мозг проникла, и то, что в самом начале их отношений почти не бросалось в глаза, а если и воспринималось, то как незначительный, пусть и раздражающий фактор, в последнее время злило неимоверно. Альбрих требовал отчетов о каждой минуте, проведенной вдали от него. Альбрих требовал внимания. Этот самовлюбленный павлин не понимал слова «нет». Это начиналось, как легкомысленная затея: Фабиан был увлечен, его возбуждала сама аура вокруг Первого Консула, его деятельность, энергичность, нахрапистость, Фабиану было любопытно, черт побери, что за человек скрывается под этой маской. Был ли он влюблен – спроси кто его, и Фабиан засмеялся бы. Он что-то такое слышал об этом слове. А если относиться к своему окружению некритически, то есть шанс нарваться на группку куриц пола мужеска или женска, которые только свои влюбленности и обсуждают, что саму идею, сам образ этого слова обесценивало в его глазах. Влюбиться – что может быть смешней. Хотя, наверное, это было возможно, если уж об этом так усердно квохтали, но пусть это остается возможным в каком-нибудь параллельном мире. Физиологические реакции были куда более честны, и достаточно свести все к гормонам, как Фабиан избавлялся от необходимости воздыхать о возвышенных материях. А обоснования невероятных глупостей, совершаемых влюбленными людьми, приводились биохимиками и физиологами с зубодробительной прямолинейностью: вырабатываются такие-то вещества, повышается уровень таких-то гормонов в крови, это так-то воздействует на либидо, отдельные исследования подтверждены в метастатистике, бла-бла. Верить в романтику было глупо. Это в какой-то мере объясняло необдуманность, с которой Фабиан вступил в этот идиотский, никому не нужный и всем опасный альянс. У него случалось достаточно приключений, чтобы не цепляться за еще одно. И он был бы рад избавиться от этого – Альбрих не давал. Он требовал внимания, чертов самовлюбленный гиббон. И даже после четырех месяцев встреч, нескольких выходных, проведенных ими в самых разных местах вдали от столицы, особенно после этих четырех месяцев он требовал все больше внимания. Фабиану было тесно рядом с Альбрихом – тот хотел от него слишком многого, и пусть он готов был многим поделиться, но Фабиан не хотел. Еще и Тимбал, который мог возникнуть просто ниоткуда, стать рядом, виновато улыбнуться и сказать: «А давай я тебя подвезу». Избавиться от него было невозможно, ускользнуть – значило лишь отсрочить встречу, да и то на жалкие полчаса. Это тоже казалось Фабиану глупым теперь, когда пыл увлеченности поостыл: какого, какого, спрашивается, дьявола Альбрих действует так откровенно? Никоса Тимбала слишком многие знали, неужели никто не находил подозрительным интерес главного телохранителя Первого Консула к студенту практически без имени? А Альбрих упорно посылал именно Никоса. «Так от других ты тикаешь так ловко», – широко улыбнулся тот на прямой вопрос Фабиана. «Это не считая тех, которых я просто посылаю нахрен?» – мрачно спросил Фабиан. Никос просиял и закивал головой. «Ты вообще молодец парень», – радостно признал он. Любви к Альбриху это не добавляло – он во что бы то ни стало хотел получить Фабиана, как какую-то игрушку, как приз, как философский камень, и делался слепым и глухим по отношению к действительности и доводам разума. Приходилось изворачиваться. Фабиан подошел ко Второму Консулу и поздравил его с успешным завершением предпоследнего этапа проекта. Велойч был вежлив, не более. Ему было скучно и на вечеринке, и в обществе своих коллег. Армушат – тот оживился, словно желание Фабиана поприсутствовать в их обществе было лучшим событием этого вечера. Это и было на руку. Благодушный Армушат с готовностью отвечал на любой вопрос, какой ему только ни задавали. Второй молчал или обменивался незначительными фразами с Оппенгеймом и Томазиным. Первым решил откланяться Томазин. Неожиданно для Фабиана он повернулся к нему и спросил, не подвезти ли его домой. Предложение было как нельзя на руку. – Господин Государственный Канцлер позволил мне воспользоваться его машиной и шофером, – любезно пояснил он, неторопливо спускаясь со ступенек. Фабиан осторожно огляделся. Кажется, он заметил Тимбала, стоящего в нескольких метрах и умудряющегося казаться почти незаметным. – Это очень щедро с его стороны, – механически ответил Фабиан, напрягаясь. Очень хотелось надеяться, что Тимбал не попытается похитить его из-под носа секретаря Госканцлера. К счастью, Тимбал еще раз подтвердил, что он только прикидывался простофилей. Скорее всего, он отправился за ними. Дураком был бы, если бы не поступил так. Скорее всего, он перехватит Фабиана где-нибудь в общежитии. Идиотская ситуация. Михаил интересовался, как обстоят дела с учебой, отпускал дружелюбные остроты пожилого человека в адрес жаждущего жизни юноши, и за всем этим скользило тенью напряжение. Он словно ждал возможности что-то спросить или сказать. Возможность подвернулась, когда Фабиан совершенно искренне признался, что практика в секретариате Второго Консула оказалась очень сложной, но крайне интересной школой. – Второго? – помедлив, спросил Михаил, словно давая возмоность исправиться. Фабиан молчал и вежливо улыбался. – Мне кажется, что вокруг господина Альбриха происходило куда больше событий, которые могли бы заинтересовать юношу с вашим темпераментом. Да и господин Велойч обладает некоторыми качествами, из-за которых он слывет, гм, не самым приятным человеком. Нет? – У меня была возможность сравнивать, Михаил, – ровно ответил Фабиан. – Второй Консул действительно может быть отвратительным собеседником. Но это не влияет на его профессиональные качества. В принципе, я его понимаю. Зачем подпускать к себе всех подряд? А с его сарказмом рядом выдерживают самые отчаянные. Самые проверенные. Я это вижу так. – Да, действительно, – рассеянно отозвался Михаил и отвернулся к окну. И снова повисло странное, насыщенное молчание. – Фабиан, – словно решившись, произнес Михаил. – Вы симпатичны мне. И господину Содегбергу тоже. Я не буду говорить за Велойча, но и Стефан расположен к вам. Это достойное завоевание. Он молчал, в задумчивости постукивая пальцами по подлокотнику. – Разумеется, если вы обойдетесь с этим завоеванием разумно. – Наконец продолжил он. – Возможно, из неправильно истолкованного чувства лояльности. Возможно, по каким-то причинам. Скажем так, эмоциональным. Глупо из-за каких-то бесперспективных чувств поставить крест на будущем. Понимаете, о чем я? Чувства непостоянны. По большому счету, личные отношения тоже непостоянны. Некоторые изначально порочны и пагубны, хотя и увлекательны. Но это всего лишь иллюзия. Понимаете? Фабиан кивнул. Он понимал, но откуда знал Томазин? Шофер отвез Фабиана в кампус. И предсказуемо там его уже ждал Тимбал. Фабиан скрипнул зубами и направился к нему.