Факелы на зиккуратах

Маршрут из подземного гаража в очень личные комнаты Альбриха был Фабиану знаком, и он отлично обошелся бы без Никоса Тимбала, мирно сопевшего рядом, изучая данные на экране коммуникатора. Фабиан ткнул по кнопке, лифт остановился, Никос поднял глаза и обвел кабину, затем перевел взгляд на него. Острый, холодный, очень неприятный взгляд маленьких темных глаз. Фабиан угрюмо смотрел на него. – Ты мог остаться у машины, – недовольно сказал он. – Знаешь же, что я не сбегу. Или все-таки не знаешь? – язвительно добавил он. – С тобой надо ухо востро... того, – аккуратно выговорил Тимбал. Он держал руку наготове, словно был готов выхватить оружие. У Фабиана девятым валом поднялось желание ударить его так, чтобы переломались ребра, либо в лицо, чтобы нос хрустнул и этот ублюдок захлебнулся собственной кровью. Фабиану казалось, что он может понять, что чувствует лягушка, которую упрямо пытаются препарировать, несмотря на ее отчаянные сопротивления, и особенно отвратительной была необходимость смотреть на зоолога-недоучку, его препарирующего. Это злило его неимоверно. Наверное, больше этого злила только предстоящая встреча. – И не брезгливо тебе быть сводней у него? – ядовито спросил Фабиан. – Или он тебе приплачивает за такие делишки? Интересно, а трупы ты где прячешь? У тебя есть знакомые в каком-нибудь крематории? Он надвигался на Тимбала, и – странное дело – тот пятился. Неизвестно было, боялся ли он побоев – вряд ли, просто невероятно, он был куда шире, тренированней, опытней, но Фабиан был готов драться до конца, и кто его знает, каким мог быть исход схватки. Тимбал смотрел на него, подозрительно поблескивая глазами; Фабиан опомнился, замер. – Отвечай! – резко приказал он. – Он тебе приплачивает? – Да, – помедлив, отозвался Тимбал. – И? Фабиан ударил по кнопке лифта. Кабина начала плавно подниматься. Он прислонился к стене. – Не уходи далеко, скоро повезешь меня обратно, – холодно произнес Фабиан. – Скоро? – невинно спросил Тимбал. Лифт остановился. Фабиан стал у двери. Ее створки раздвинулись, а он все стоял. Затем повернулся, бросил через плечо: – Скоро. Можешь отправляться обратно. Тимбал остался стоять в кабине лифта. Фабиан подошел к двери и хлопнул по ней, обернулся и посмотрел на него. Тимбал сверлил его спину мрачным взглядом. Альбрих открыл дверь. – Явился, – желчно сказал он. Фабиан молча вошел в комнату. Альбрих снова пил коньяк. Его рубашка была наполовину расстегнута, рукава закатаны, он был недовозбужден и зол. И его злость словно хлестнула Фабиана, обожгла, заставила оскалить зубы и сжать кулаки. – Это была такая охренительно важная пьянка, что ты готов был торчать на ней до утра? – зарычал Альбрих. – Не твое дело, – протянул Фабиан, подходя к нему ближе. – Не твое собачье дело, что и где я делаю, тебе понятно? Альбрих шагнул к нему и ухватил за предплечья. – Мое, черт побери, мое! – рявкнул он, тряхнув Фабиана. – Убери руки, – процедил сквозь до боли сжатые зубы тот. – Немедленно. Альбрих разжал хватку, но не отвел рук. – Никос ждал тебя три часа, – тихо проговорил он, поглаживая предплечья Фабиана. – А потом тебя подвозил этот плюгавик из штата Содегберга. Ты якшаешься со вторым. Мне это очень не нравится. Мне это очень не нравится, Фабиан. Фабиан резко стряхнул с себя руки Альбриха и сделал шаг назад. – И? – холодно спросил он. – Я что-то пропустил, и ты купил меня на рынке рабов? – Я могу уничтожить тебя, Фабиан. Ты можешь не выйти отсюда никогда. О тебе никто не вспомнит, – почти спокойно говорил Альбрих. Он пытался улыбаться, но мышцы на лице не подчинялись. Рот растягивался, но гримаса не была похожа ни на улыбку, ни на оскал. – Можешь, – высокомерно ответил Фабиан. – Можешь застрелить меня здесь и приказать Никосу избавиться от моего трупа. Можешь утопить в ванной или что там еще. И что дальше? Альбрих приблизился к нему. Он был вроде знаком Фабиану – в конце концов, столько времени приходилось сносить его общество, но отчего-то ему казалось, что официальный Альбрих, которого Фабиан неплохо знал по многочисленным снимкам, телевизионным выступлениям, по журнальным и газетным статьям, по каким там еще писулькам – документам, которые попадали ему в руки во всех инстанциях, в которых он побывал на практике, тот Альбрих оказывался куда более понятным, того Альбриха, который не ощущался как реальный человек, а только как виртуальный персонаж, Фабиан понимал и даже воспринимал как человека, а не как носителя должности Первого Консула. Перед ним же стоял практически незнакомый человек. Живой – возможно. Из плоти и крови – бесспорно. Знакомый – почти нет. Особенно удивляло то, что Фабиан не мог соотнести ни имя «Себастьян Альбрих», ни должность «Первый Консул» с человеком, который стоял перед ним, который наступал на него и который со все большими усилиями и все меньшим успехом сдерживал себя. Этот человек смутно напоминал Альбриха, того ли, чью биографию Фабиан был вынужден зубрить в школе, того ли, который с ликующей и чуть кривоватой улыбкой выпрыгивал из машины в каком-нибудь сорок седьмом округе и упругой походкой шел к агрессивно настроенной толпе. Человек, стоявший перед Фабианом, был непригляден – растрепан, устал, полупьян, с пористой, грубой, неровной кожей, с отвратительной редкой щетиной, с короткими тусклыми волосами, и пахло от него отвратительно – спиртным, не дорогим коньяком, который Альбрих скорее всего пил, а сивухой какой-нибудь, наподобие того пойла, которое Аластер протаскивал контрабандой в дормиториум, кислым потом и чем-то еще, душившим Фабиана, отвращавшим его так, как ничто до этого. Не добавлял привлекательности и тусклый свет, который Альбрих зачем-то включил на жалкие сорок процентов. Романтики он хотел, что ли, пытался создать иллюзию интимности? Что он знал об интимности, этот самовлюбленный павиан, почему он считал, что достаточно приглушить освещение, чтобы ярче загорелись чувства? Комната была равномерно залита неярким светом, и он отчего-то был особенно жесток к лицу Альбриха – оно казалось составленным из неровных и неподходящих ни по тону, ни по форме, бугристых и тусклых плиток, словно выбракованных кем-то, из которых ни толковой картины не составить, ни как-то иначе использовать. Только выбросить. И этот незнакомец чего-то требовал от Фабиана. Словно у него было право требовать. И Фабиана разбирала злость. Этот незнакомый человек, который, кажется, был похож на официального, деятельного, решительного, разудалого Альбриха, требовал чего-то совершенно непонятного. Фабиан не вслушивался в слова – просто не считал их важными; все, что нужно, ему сказала эта странная гримаса как-бы-Альбриха, просительная, угрожающая, безнадежная. Истеричная. Она, вкупе с тоном, частью грубым, частью искательным, отвращала Фабиана от него все больше. Но этот Альбрих, которого Фабиан не знал и не хотел узнавать, сорвался в банальные угрозы. Он пообещал проследить, чтобы Фабиана вышвырнули из Академии, и чтобы во всем корпусе госслужб для него не нашлось никакого места – ни стажера, ни разносчика канцелярских принадлежностей. Альбрих попытался схватить его и прижать к стене, зачем-то потянулся, скорее всего за поцелуем, но если первое было Фабиану понятно – сам грешен, что ни подумает, тут же стремится воплощать. Но жалкая попытка поцеловать взбесила его, и он ударил Альбриха. Коротко, в живот, не слишком сильно, но достаточно, чтобы выиграть несколько мгновений. Альбрих не выпускал его, глухо выдохнул, перевел дыхание, сдавливая Фабиана, чтобы тот не сбежал, и тихо спросил: – Скажи, что ты хочешь. Сделаю. Фабиана передернуло. Он отвел голову назад и скривился, словно почувствовав отвратительный запах, и попытался высвободиться. – Фабиан, – тихо проговорил Альбрих. Он положил руку на лицо Фабиана, развернул к себе, вглядываясь в его бушующие глаза своими отчаянными. – Скажи, что ты хочешь. Сделаю. Так же внезапно, как до этого изрыгал ругательства, он начал свои попытки подкупить Фабиана; это невозможно было назвать иначе. Он обещал теплое место в своем штате, карьеру, должность, обещал обеспечить все возможное, чтобы Фабиан беспрепятственно закончил академию и продолжил работать дальше с ним рядом, обещал сделать своим преемником, когда станет единственным консулом, осыпать подарками – все, что Фабиан пожелает. Предыдущий акт этого трагифарса воспринимался Фабианом как нечто отвратительное, но в чем-то естественное. Существуют же в этом мире всякие ленточные черви или те же раффлезии. Гадкие, в общем-то, создания. Но существуют. Агрессия Альбриха была Фабиану понятна, угрозы воспринимались как нечто вполне объяснимое, оцениваемое как действительная опасность и вызывающее не менее естественное желание уничтожить ее, избежать или как-то иначе побороть. Но когда ему начали предлагать все золото мира, ушла ярость. Ушла жажда крови, злость, гнев – все словно испарилось. Осталось только недоумение. Холодное, липкое, брезгливое, которое, очевидно, ощутил и Альбрих. Он замолчал, устало глядя на него, привалился к стене. – Фабиан, – прошептал он, гладя того по щеке. И еще раз: – Фабиан... Фабиан увернулся от его ладони, отошел на пару шагов. – Оставь. Меня. В покое. – Раздельно произнес он. – Будь так добр. Альбрих попытался засмеяться. Он уронил руку, которая только что обжигала щеку Фабиана. Попытался задержать его еще одной просьбой, еще одним посулом – возможностью стоять с ним на самой вершине самого крупного государства. Фабиан воспринял эти слова как шелуху, не более. Он не испытывал ни желания, ни необходимости еще раз посмотреть на него. Он просто пошел к выходу. Тимбал стоял у двери лифта. Фабиан подошел к нему, остановился, осмотрел и сухо приказал: – Отведи меня к выходу. Тимбал был приучен подчиняться. И он был приучен определять человека, который наделен правом приказывать, и распознавать те интонации, которые свидетельствуют: у этого человека и характер под стать. Поэтому на приказ Фабиана он ответил молчаливым согласием, только наклонил голову и отступил от лифта. Фабиан стоял у стены и глядел на Тимбала немигающими угрожающе тлевшими глазами, казавшимися бездонно-черными. Тимбал придержал дверь и произнес сумрачно: – Я отвезу. – Не стоит. Я не смею обременять членов личной службы Первого Консула. – Вежливо ответил Фабиан, и Тимбал отчетливо ощутил на лице чье-то ледяное дыхание. – Тебя отвезут, – удерживаясь от настоятельной потребности броситься в апартаменты и проверить, в каком состоянии находится первый, или хотя бы покоситься в сторону двери в них, тихо отозвался он. У Фабиана дернулся уголок рта. Он пожал плечами и отвернулся. Альбрих стоял у стены и глядел куда-то вперед. На его счастье, прямо перед ним было окно. Иначе он бы с бараньим упорством сверлил взглядом стену – это если бы замечал, что перед ним расположено. Одна его рука по-прежнему упиралась в стену. Другую – ту, которой касался лица Фабиана – он сжимал и снова разжимал, и снова сжимал. Он определенно был пьян, только это и оправдывало невероятное в своем идиотизме поведение. Клянчить у мальчишки расположения, словно от этого зависела жизнь Альбриха – подумать только. Пытаться подкупить этого самонадеянного щенка, как будто прыщавым юнцом был сам Альбрих, а не Фабиан, и словно он, одурманенный гормонами, категорически уверен, что жизнь закончена, если ему не улыбнется высокомерная красотка из полусвета – что могло быть хуже. Угрожать – он, Первый Консул, пал до такой степени низко, что угрожал студентишке! Он определенно сошел с ума. И в ноздри забрался тонкий, пьянящий запах, от которого болело сердце, щипало глаза, горели ладони и бурлила кровь, тот аромат этого презренного студентишки, который был Альбриху знаком; этот аромат мог ничего не иметь ни с телом, ни с туалетной водой Фабиана, ни с чем материальным. Просто иллюзия, его обаяние, его удивительная дерзость. Просто его горячая кожа, просто его руки, просто сам Фабиан. Альбрих повернул голову к двери. Тимбал стоял в проеме, встревоженно глядя на него. Наверное, Альбрих о чем-то спросил его, не вслух, глазами, что тот счел нужным сказать: – Его отвезут. Альбрих кивнул, затем спрятал в карман ту руку, которой касался лица Фабиана, в карман брюк и повернулся в сторону ванной комнаты. Сделав пару шагов, он бросил: – Вон отсюда. Тимбал остался стоять у двери. – Пшел вон! – процедил Альбрих. – Я лучше останусь, – ответил Тимбал, пристально следивший за ним. Альбрих усмехнулся. – Я в порядке, – высокомерно бросил он. – Тем более, – тихо отозвался Тимбал. Все утро Фабиан ждал, что его вызовут к куратору, декану или даже ректору для того, чтобы сообщить трагичную новость: по каким-нибудь идиотским причинам его дальнейшая учеба невозможна. Как вариант: были обнаружены какие-то огрехи в его статусе, в связи с чем его не просто лишают стипендии, но и устанавливают, что она до этого выплачивалась незаконно, и соответственно он должен выплатить все деньги. В течение двадцати четырех часов. Но нет. День приблизился к вечеру, никто не объявлялся на горизонте, куратор пребывал в почетной изоляции от своих студентов, у декана и ректора находились куда более важные дела, чем выступление в качестве марионетки одного из консулов. Это обнадеживало, но как сутки состоят не из одного часа, так и неделя состоит не из одного дня. Фабиану повезло пережить один день без последствий, но впереди было еще немало их. Эрик Велойч не без основания полагал, что у каждого человека есть шкаф, в котором непременно хранится скелет, или несколько, если человек прожил на бренной земле больше трех лет. Святоши пытались оттянуть нижнюю планку лет хотя бы до семи, но Велойч знавал деток, которые в свои четыре года были законченными ублюдками. Сам он тоже был достойным кандидатом в оные, но на свое счастье вовремя открыл для себя, какое удовольствие могут приносить сложные игры, какое удовлетворение можно получить от созидания. А еще – как захватывает дух от успеха. Эти скелеты он хранил, тщательно полировал, но считал их наличие в общем-то совершенно невинным. Успех – а кому не нравится успех? Сложные, многопартийные, многоактовые игры – и это объяснимо, если помимо победы нравится еще и сама игра. Правда, в обществе, которое с воцарением Альбриха стало благоговеть перед однополярными, однозначными, примитивными, агрессивными альфами, ни неторопливый, неказистый, осторожный Велойч бурных эмоций не вызывал, ни возможностей развлечь себя такими многоплановыми играми оказывалось много. У него, помимо сложных стратегических партий, было еще одно развлечение – коллекционирование чужих скелетов. Такое знание мешать не мешает, и помочь может, когда кого-то нужно подтолкнуть наверх, а кого наоборот – столкнуть вниз. Велойч старался не прибегать к этому способу слишком часто, потому что это противоречило его своеобразному, извращенному и сильно купированному кодексу чести, а еще потому, что против него могут быть применены те же средства, но информацию о чужих скелетах собирал и хранил с похвальной рачительностью. Своим собственным скелетом Велойч обзавелся как бы не в те самые четыре года. Он обнаружил тогда, какое странное любопытство вызывает у него девичья одежда. Эти прелестные туфельки с бантиками, ажурные гольфики с оборочками, леденцовые цвета, восхитительная многослойность, пьянящая щедрость, которой девочек наделяли самыми разнообразными тканями. Как обидно было после этого возвращаться к неказистым земельным цветам, к однотипным моделям, к отвратительно практичной обуви, которую дизайнеры упорно разрабатывали для мальчиков! Кто знает, что именно возбуждало Эрика в этой двусмысленной ситуации:сама возможность надеть девичье платье, выглядеть не мальчиком – или ее неправильность, запретность. Хотя последнее становилось очевидно Эрику куда позже. С маленьких детей спрос невелик, даже истеричная мать Велойча, да что там, его социопатичный отец умилялись, когда он представал перед ними в облике принцессы. Когда же он попытался проделать то же самое в одиннадцать лет, то был нещадно порот, и ситуация приобрела тот самый порочный, дурманящий, влажно пульсирующий смысл. В том, чтобы носить одежду, традиционно, социально приписываемую противоположному полу, не было, наверное, ничего интересного; Эрик Велойч вообще был почти равнодушен к одежде, оказываясь способным носить один и тот же фасон костюма, сорочек-рубашек, храня верность одному и тому же цвету, только в разных его оттенках, десятилетиями. Сама одежда его почти не привлекала. Что манило, так это та самая запретность, неправильность положения. Велойч получал от облачения в женские одежды куда больше удовольствия, эротичного по сути, чем от времени, проведенного одетым в платье; оно усиливалось многократно, когда он занимался сексом, точнее, когда с ним занимались сексом, а на нем по-прежнему была женская одежда. Снимая ее, удаляя макияж, отчуждаясь от запаха женских духов и женского мыла, Велойч испытывал суховатую, пыльную печаль. Когда же он облачался в привычный всем и каждому костюм, им овладевало разочарование. И оно тоже было эротичным по своей сути, и им Велойч оказывался способным не наслаждаться, но утешаться. Это была та каморка в многоэтажном здании его жизни, в которую Велойч допускал самых и самых проверенных людей, и ее он посещал очень редко. И чтобы не разоблачили, и чтобы не пресытиться запретностью. Велойч не пытался сделать страшную и ужасную тайну из своего увлечения своим же полом. Это было тем более разумно, что на верхних этажах пирамиды, к которым он принадлежал, такое увлечение не то чтобы одобрялось, но на него смотрели снисходительно, считали очень забавным способом потакать своим слабостям. Велойч был и достаточно мудр, чтобы не бравировать своим увлечением, предпочитая наслаждаться им в проверенных местах и с юношами, чья подноготная была тщательно изучена его же службой безопасности. В свободное от своего увлечения время он изящно избегал назойливых попыток восторженных дам стать супругой одного из консулов, а тех, которые предлагали себя в качестве ширмы, отшивал крайне грубо и припоминал им это оскорбление куда позже, когда они и думать забыли. В проверенных местах, в которых Велойч встречался с проверенными же людьми, он и предавался не только содомии – о, как он любил именно это слово, как он жаждал быть именно что содомизированным, а не все остальное, скучное – предаваться разврату, что там еще придумывают эти пуристы – но и своей любви к переодеваниям. Странным образом, по здравом размышлении Велойч был почти не удивлен, когда во время одной из таких «пасторальных пиесок» заказ из ресторана при клубе ему принес Фабиан Равенсбург собственной персоной. Велойч с удивлением ощутил, как его брюхо наполнилось жидким азотом, не меньше, как отвердели и закристаллизировались от невероятного холода кишки, как застыла в жилах кровь. Клуб был забавным, демонстративно хранящим верность традициям того, не роботизированного века, и готовили в его ресторане люди, еду подавали люди же, и из кухни еду торжественно несли все те же люди, на подносах, под серебряными колпаками, с торжественно поднятыми подбородками – как сейчас Равенсбург, одетый в униформу сервисного работника клуба, сервировал завтрак, наливал шампанское, вежливо улыбался «даме Летиции» и Карлу. Ощущения, в которые Равенсбург одним своим присутствием и вежливой, доброжелательной и безликой улыбкой вверг Велойча, были, наверное, самым ярким впечатлением за многие месяцы, и хотя бы за это Велойч был ему благодарен. И Велойч неохотно признавал: благодарен. Куда больше, чем за бесстрастную улыбку, за неузнавание, за то, что Равенсбург не пытался как-то дать понять, что хочет поиметь что-нибудь за свое знание. Велойч выждал трое суток; Фабиан никак не дал о себе знать. Хотя и мог бы, через того же Армушата. И это не считая возможности воспользоваться внутренними каналами связи, доступ к которым у него сохранялся – как-никак Фабиан прошел не одну стажировку и собирался проходить еще. Велойч и пригласил его, как бы на собеседование. В конце концов, заявка о прохождении практики в аппарате Второго Консула – это значительное событие, а Фабиан все же был всего лишь второкурсником и не мог не понимать, что были люди и старше, и заслуженнее. И Фабиан сидел перед ним. Он возмужал, повзрослел, огрубел. Велойч непроизвольно подумал, что «дама Летиция» была бы крайне довольна, если бы такой Фальк ваан Равенсбург продемонстрировал свою ею заинтересованность. Тем более, что этот Равенсбург был бы бесцеремонен и даже брутален именно в той степени, которая сдабривала бы удовольствие «дамы Летиции» жгучими, почти болезненными приправами. И точно также Велойч понимал, что он не допустит Равенсбурга в свою маленькую каморку, в которой «дама Летиция» хранит свои парики и корсеты, потому что слишком велик шанс выскользнуть из рамок простого удовольствия и сорваться в бездну личных, очень личных отношений. А этого Велойч хотел меньше всего. Поэтому, а еще потому, что Велойч не мог не торжествовать, он вел с Фабианом бессмысленную светскую беседу, интересовался успехами в учебе, мнениями о том и о сем и затягивал ее, чтобы как можно дольше не перейти к той теме, которая интересовала его больше всего. Попутно он проверял, насколько выдержан этот мальчишка, из-за которого потерял голову Альбрих. Мальчишка был выдержан. Он делал положенные комплименты, отвечал в меру развернуто, с честью выстаивал под издевками Велойча, уместно понимал или не понимал его двусмысленности и был просто хорош. Наверное, хозяйка той богадельни, оказала бы услугу значительному лицу и послала бы вместо Карла Фабиана, если намекнуть. Но Велойч предпочитал представлять, как это было бы, и знать, что он никогда этого не сделает. Велойч поинтересовался надеждами, которые Фабиан возлагает на практику в департаменте транспорта, и Фабиан неуловимо изменился. Он на пару миллиметров отвел назад голову, чуть выше вздернул подбородок, у него, черт подери, затрепетали ноздри, и он с наслаждением, которое было настолько ощутимым, что его, наверное, потрогать можно было, начал рассказывать, как он хочет узнать больше о его работе. Скучнейшая тема, а Велойч с недоверчивым смешком остановил Фабиана после десяти минут страстного монолога. – Неужели это действительно так увлекательно девятнадцатилетнему юноше? – посмеиваясь, спросил он. – Нисколько не интересно, – невозмутимо ответил Фабиан. – Несомненно, найдется немало людей, которым все эти цифры, графики, алгоритмы и прочее кажутся пением ангелов, но не мне. В этом плане я совершенно нормален и не представляю угрозы обществу. – Рад слышать, Равенсбург. – Велойч криво усмехнулся и посмотрел на пустую чашку. Подняв глаза на внимательно следившего за ним Фабиана, он поднял брови. – Распорядитесь о кофе, – приказал он наконец. Фабиан встал, задержался на секунду, изучая Велойча, с комфортом расположившегося в кресле, затем подошел к его столу и по коммуникатору отдал распоряжение его личному помощнику. – Решили воспользоваться современными технологиями? Не пожелали сами сделать его? – ехидно спросил Велойч. Фабиан уселся на свое место, ухмыльнулся, склонил голову к плечу. – Мне был отдан приказ распорядиться о кофе. Что я и сделал. А не сделать его самому. Господин Второй Консул. Я подозреваю, что здесь и сейчас не место и не время демонстрировать верность старым добрым традициям, – вежливо отозвался он. Велойч поднял глаза на своего помощника. Тот был растерян: распоряжение о кофе было отдано Равенсбургом, но второй ничего не имеет против и выглядит довольным, сытым, только что на солнце не лоснящимся. И это Велойч, крайне брезгливый практически все время и не позволявший никому хозяйничать на своей территории, только Первого Консула терпевший, потому что у него не было выбора. Велойча реакция помощника очевидно развлекла; он отправил его восвояси взмахом руки. Фабиан ждал. Его выдержка импонировала Велойчу, как и удивительная уверенность в своих силах. А ведь Фабиан мало того что по глупости оказался в фаворитах важного государственного мужа, так еще и у такого, чье положение крайне неустойчиво. На самом деле: Альбрих с удивительным упорством отделял себя от остальных консулов, прогибал под себя магистрат и сенат, с тем же Содегбергом был в натянутых отношениях, и когда он грохнется с пьедестала, никто не пошевелится ему помочь. Только что приложат к носу носовой платок, чтобы не дышать пылью от падения великого. Велойч, следивший за Фабианом, праздно поинтересовался у себя: а веришь ли ты, что это Альбрих его выбрал, или что этот высокомерный молодой человек купился на регалии первого? И ответа у Велойча не было. Но зато была возможность поговорить о местах, в которых традиционно готовят люди и люди же подают еду в номера. Велойч поинтересовался, что Фабиан делает в свободное от учебы время. И тот выразительно поднял брови и обтекаемо ответил, что частью развлекается, частью развивается, частью зарабатывает себе на настоящие мальчишечьи игрушки, в общем, все, как у обычных детей. У Велойча неожиданно улучшилось настроение: та встреча в клубе случайностью не была, нужно быть идиотом, чтобы Равенсбурга в этом заподозрить; а значит, ему что-то нужно. И начались танцы на битом стекле. Фабиан упрямо не признавался, зачем он так откровенно показал себя Велойчу, Велойч не признавался, что расценивает его появление как опасность. И никто не говорил прямо ни о клубе, ни о ситуации, которую имел удовольствие наблюдать Фабиан. И точно также никто не говорил прямо о Первом Консуле, но они оба отлично поняли, о чем идет речь, когда на вопрос, вроде бы вскользь заданный, о близких друзьях и личной, кхм, интимной жизни, Фабиан ответил резко и категорично, что его друзья остаются его друзьями, а личная, кхм, интимная жизнь приказала долго жить после достаточно продолжительной, приятной, познавательной, но ставшей обременительной связи. И это решение окончательное и обжалованию не подлежит; и хочется, очень хочется рассчитывать, что другая сторона достойно примет его решение прекратить исчерпавшие себя отношения, но Фабиан подозревает, что об этом можно только мечтать. На что Велойч ухмыльнулся чувственно и промурлыкал что-то вроде сочувствия в адрес несчастного. Они расстались довольные друг другом. После многих околичностей Фабиан подтвердил, что умеет, а в данном случае считает делом чести держать язык за зубами; Второй Консул признал, что ценит это, а кроме того и с учетом личностных качеств студента Равенсбурга считает себя вправе предложить некоторое содействие в профессиональном становлении означенного студента. Тем более с ним согласны и его коллеги. Форс-мажорные обстоятельства, буде таковые возникнут, с помощью того же члена магистрата, а также Государственного Канцлера и тем более Второго Консула, наверняка будут решаться положительно. А что форс-мажорные обстоятельства возникнут, не сомневался ни Фабиан, ни Велойч: чтобы Первый, да так просто отпустил то, что считал принадлежащим исключительно ему – едва ли. Велойч был почти уверен, что Первый будет угрожать и скорее всего предпримет какие-нибудь действия, чтобы вынудить Фабиана вернуться к нему. Мальчишка стоил того, чтобы сражаться за него. Что это могло быть: лишение государственной стипендии – едва ли, совет по образованию будет счастлив протянуть рассмотрение этого пожелания Первого Консула вплоть до... неназываемого, но в чем почти никто не сомневался; Альбрих может дать распоряжение о проверке личного дела Фабиана, и кто его знает, что обнаружится по итогам крайне пристрастной проверки – но счастье, что в Совете Государственной Безопасности сидит очень мало людей, которые считают его уполномоченным отдавать им распоряжения, мол, пусть своей службой распоряжается. Альбрих наверняка обратится к ректору Академии, чтобы обеспечить проблемы Фабиану, если, разумеется, у него останется время за всеми кулуарными дрязгами. Возможно и физическое воздействие. Но за Фабианом следили. И попутно присматривали. Распоряжение Велойч отдал не так давно – не о том, чтобы подбирать доказательства аморального альянса взрослого мужчины и только вступающего во взрослую жизнь юноши, а о том, чтобы в случае чего и защитить его. Не хотелось бы, чтобы с ним что-то случилось. Фабиан выходил от Велойча, стараясь казаться безразличным. Это было сложно: пережить еще одну личную встречу с этой пираньей и остаться живым и вполне здоровым чего-то стоило; а ведь Велойч еще и содействие обещал, которое не может не пригодиться. Времени после последней встречи с Альбрихом прошло всего ничего, ни ректор, ни преподаватели, ни кураторы не изъявляли желания растерзать его по чужой наводке, Тимбал не появлялся на горизонте, сам Альбрих тоже молчал. Одна надежда, что он одумается и позволит им обоим мирно сосуществовать в одном городе, а не сорвется в омут мести. У Фабиана бешено колотилось сердце, подрагивали пальцы, и состояние было странным, словно он был воздушным шариком, распираемым изнутри гелием, который бьется о потолок и мелко дрожит от ударов. Когда Фабиан подходил к внешней двери, история с Альбрихом казалась ему каким-то неудачно написанным и наполненным отвратительной дешевой мелодрамы рассказиком в третьесортном глянцевом журнале. Как будто это и не с ним происходило. Альбрих – Первый Консул – снова казался далекой, харизматичной, уместной в сводках новостей личностью, но не человеком, которого Фабиан знал, и некоторое время – очень близко. Даже увлечение Велойча не воспринималось как что-то реальное, скорей как виртуальная игра, в которой Фабиан случайно побывал наблюдателем. Фабиан вышел из здания, остановился и задрал голову. Небо висело низко, воздух был сырым и тяжелым; Фабиан вдохнул полную грудь и на секунду прикрыл глаза. Он позволил себе почувствовать себя усталым, изношенным стариком. А открыв глаза – шумно выдохнул. Ему было девятнадцать, черт побери, а не девяносто девять. И у него впереди вся жизнь, чтобы взобраться высоко, выше всех.