Факелы на зиккуратах

Фабиан нашел Аластера после длительных розысков в новом очень модном и очень дорогом клубе. За один входной билет ему пришлось отвалить треть государственной стипендии со всеми надбавками и месячными бонусами. Одно утешало – в магистрате, где ему предстояло проходить практику, у него будет доступ к их столовой; кредит не так чтобы очень велик, но на три полноценные еды в день хватает с лишком. Поэтому он с каменным лицом подносил карту к сканеру, злорадно смотрел на сотрудника клуба, который на глазах бледнел и уменьшался в размерах, тихо коря себя за ошибочную оценку клиента как неплатежеспособного, и уверенно шел к бару. Аластера там быть не могло, но осмотреться не мешало. Аластер обнаружился в жутком зале, отделанном в стиле зомби-апокалипсиса. В самом антураже ничего особо изобретательного не было, по большому счету весь интерьер клуба не говорил – вопил о том, что его владельцы демонстративно отчуждаются от реальности. Наверное, даже в том, что Аластер ошивался именно в этом зале, тоже было что-то логичное: он очень любил все противоестественное. Можно было, конечно поспорить, что из его любви приходилось на искренние убеждения, а что на позерство, но такие вещи интересовали Фабиана в последнюю очередь. А что было ему небезразлично, так это способность Аластера раздражить его до такой степени, что все горести, все тяжкие думы враз померкнут на фоне желания придушить гаденыша или как-то иначе четвертовать. Собственно, это раздражение уже зарокотало в Фабиане, когда он вошел в зал: кругом были чистенькие полутрупы с чистенькими гниющими язвами, отовсюду свисали чистенькие лоскутья с чистенькими пропалинами, и в воздухе, если принюхаться, можно было уловить достаточно сильный синтетический запах тления. Фабиан злился, потому что гарь, пепел, обожженный камень и раны пахли совсем не так, а развороченные выстрелами или осколками раны ничего общего с этой иллюзией не имели. Но Аластер считал иначе. Фабиан усмотрел его, виснущего на шее у какого-то мутанта, пьяно смеющегося и довольного собой. Этот блудливый кошак был одет так, что даже полностью голым выглядел бы, наверное, куда более прилично. Мутант, завидев приближение Фабиана, оскалился, с упоением демонстрируя гнилые зубы, и возмутился, когда тот оттолкнул его, ухватил Аластера за волосы и дернул на себя. Аластер лениво взвыл и попытался развернуться, чтобы выяснить причину неудобства. Он сосредоточенно прищурился, опознавая Фабиана, и радостно захихикал. Компания, к которой относились и этот придурок, и Аластер, была небольшой и такой, как и должна выглядеть компания, интересующаяся только клубами. Аластер, впрочем, выглядел в этой компании вполне уместно. – Фальк, – протянул он, – не будь букой, отпусти меня и выпей за здоровье Элзи! У него день рождения. Ему исполнилось целых двадцать три года, но он уже пятый год уверяет всех, что ему всего двадцать один, правда, милый? Но мы же никому не скажем правду, Фальк, правда? Пусти меня! Он отмахнулся от Фабиана, хлопнул по руке, которой тот все держал его за волосы, и Фабиан разжал ее. – Кстати, Элзи, если ты хочешь, чтобы такая физиономия, вот как эта маска, была у тебя все время, разозли Равенсбурга. Он тебе ее враз обеспечит, – проорал Аластер, снова повисая на шее мутанта. – Он милый, он определенно милый, – довольно улыбнулся он, разворачиваясь к Фабиану, – и очень любит, когда его порют. Между прочим, троюродный племянник Колмогорова, чтобы ты знал. Фабиан оценивающе осмотрел мутанта и снова перевел взгляд на Аластера. – И что из этого должно волновать меня в первую очередь? – холодно спросил он. Аластер засмеялся и отцепился от мутанта. – Ты угостишь меня какой-нибудь гадостью, и я тебе расскажу, – прищурился Аластер, приклеиваясь к Фабиану. – Отрезвляющая пилюля тебя устроит? – сардонично спросил он, глядя на крохотные зрачки Аластера. – Завтра, – пьяно отмахнулся Аластер. – А пока коктейль. Фабиан попытался убедить себя, что в том, чтобы провести вечер в компании, к которой примкнул Аластер, но его хватило на полчаса; причем он счел после бесконечного потока сознания о выпивке, авиетках, курортах, выпивке, новых наркотиках, снова выпивке и уродах-родителях, которые отказываются платить по счетам, что даже этих получаса слишком много и он совершает подвиг, выслушивая это убожество. Поэтому он бросил Аластеру сухое «Пойдем» и встал. Аластер, усердно шарившийся в ширинке соседа и жаждавший поцелуев, не обратил внимания на Фабиана. Пришлось тащить его к выходу. Аластер сопротивлялся, причем очень усердно и вполне правдоподобно; Фабиан был вынужден рыкать на доброхотов, пытавшихся спасти прелестного эльфа Аластера от злого и страшного флибустьера Равенсбурга. Нескольких зуботычин хватило. Охрана, очевидно, крайне изобретательно относившаяся к толкованию своих обязанностей, не вмешивалась. Аластер пытался царапаться, кусаться, пинаться, но Фабиан целеустремленно тащил его к выходу. Тот сотрудник, который пропускал его внутрь, смотрел на сцену широко открытыми глазами. За такие деньги – и пробыть полчаса, чтобы отбыть восвояси с тем тощим нечто? Найти Аластера и вытащить его из клуба оказалось не самым сложным делом. Куда сложней было привести его во вменяемое состояние. Холодный душ помог на короткий срок, уже через пять минут после него Аластер снова хихикал и вязался к Фабиану с самыми пошлыми намерениями, и даже ощутимые пощечины не мешали ему целеустремленно соблазнять того. Поверхностная ревизия карманов Аластера показала, что этот гад не просто затарился рекреационными веществами – он затарился радикально новыми рекреационными веществами, которые пока еще не входили ни в один реестр – запрещенных, условно и ограниченно разрешенных, и оставалось диву даваться, откуда у казавшегося таким хорошим мальчика Аластера знакомые, которые общаются с людьми, которые развлекаются, конструируя новые наркотики. И все-таки счастьем было, что несмотря на тягу к экспериментированию, Аластер все еще оставался жив. Хотя – и Фабиан осмотрел его еще раз, неторопливо танцевавшего посреди комнаты, полностью голого, с мокрыми волосами, гуттаперчево-гибкого, и совершенно не ощущавшего ни прохлады, ни стыда. С другой стороны, что есть стыд и почему Аластер должен его испытывать? И особенно: почему Фабиан должен вменять ему в вину отсутствие этого самого стыда, который, очевидно, и сам не очень-то склонен переживать? Но зрелище было забавным, Аластер всегда отличался этой манящей грацией, этим соблазнительным, невинно-порочным изяществом, и кажется, он чувствовал себя вполне неплохо. И Фабиан пил пиво, наблюдал за ним и отказывался думать о чем бы то ни было – насущном, животрепещущем, вечном, сиюминутном. Через какое-то время это стало походить на транс. Фабиан осознал, что уже несколько минут сидит, не мигая, глядя, как Аластер, бледнокожий, в неярком рассеянном свете казавшийся прозрачным, извивается перед ним, и совершенно забыв о пиве. Он моргнул. И словно рубильник сработал, Аластер плавно опустился на пол и замер. Фабиан смотрел на него, и снова ему казалось, что он присутствует при каком-то сакральном действе, что ли, поклонению луне, например, или первой весенней росе, не суть, и добрую минуту смотрел на Аластера, лежавшего на полу посреди комнаты, свернувшись калачиком. Затем, вроде одумавшись, вроде побуждаемый любопытством подошел, сел на корточки, пощупал пульс на шее, вздохнул и встал. Ублюдочный Армониа спал. Но оставлять его на полу было как-то не по-приятельски, пришлось тащить в спальню, сгружать на огромную кровать и стоять, глядя на него, как идиоту, снова забыв, что нужно что-то делать дальше. Плюнув на все, Фабиан улегся на ту же кровать. Это было неудобно, он физически ощущал, как отчаянно вибрируют границы его «я» рядом с чужим, чуждым человеком. Это хоть сто раз мог быть Аластер, но спать рядом с ним было Фабиану неприятно, и плевать на давнюю дружбу. Но устраиваться на безобразно мягком диване в огромной и унылой гостиной хотелось еще меньше. Фабиан последний раз покосился на Аластера и закрыл глаза. Проснулся он привычно рано, но за окнами еще было темно. Аластер хрипло и редко дышал рядом, и звук его дыхания отчего-то подействовал на Фабиана, как скрежет ржавого металла по ржавому металлу. Он повернулся к Аластеру, проверил его лоб, пульс, поморщился от необходимости прикасаться к коже, покрытой холодным и липким потом. Кажется, Аластеру будет очень плохо, когда он проснется. В полдень Фабиан заскучал. Он взодрал Аластера, потряс, чтобы тот пришел в чувство, и погнал в ванную комнату. Аластеру действительно было очень плохо. Его зрачки были неестественно расширены, заполняли почти всю радужку, и взгляд был странно расфокусирован. Он зажмуривал то один, то второй глаз, словно пытался избавиться от двоения. С координацией у Аластера тоже были явные проблемы, он не мог ухватиться за руку Фабиана, которой тот удерживал его челюсть, вливая в глотку воду; ноги Аластера дрожали и подкашивались, и он угробил добрых три минуты, чтобы сделать первый глоток кофе. – Придурок, – невнятно выдавил он. – Опять весь в синяках буду. Тебе чего надо-то? Фабиан закатил глаза и отвернулся. После паузы он повернулся к Аластеру и спросил, склонив голову к плечу: – А может, просто решил повидать друга. Аластер поперхнулся кофе и захохотал. Фабиан скривился. – Да будет тебе, – махнул рукой Аластер, стирая кровь с трещины на лопнувшей губе. – Сука, кожа пересохла. Правду ты все-таки не скажешь? – Что за херни ты вчера нажрался? – сумрачно спросил Фабиан, глядя на нездорово-бледную кожу Аластера, на которой проступали синяки от его пальцев. – Хочешь попробовать? – елейно спросил Аластер и подмигнул. – Отвратительная вещь на вкус, должен сказать. Но роскошно действует. – То-то тебе сейчас хорошо после ее действия, – зло бросил Фабиан. Аластер пожал плечами и улыбнулся – хотел было широко, но вспомнил о трещине на губе. – Так слу-у-ушай, – неожиданно протянул Аластер, оживившись. – Ты видел Велойча в бабском прикиде? И как он выглядит? Страшней, чем в своем мундире, или за те бабки, которые он Евфимии отваливает, его в том гадюшничке регулярно признают королевой бала? Фабиан засмеялся. Действительно – а как выглядит Велойч в бабском прикиде? Как грубая носатая тетка с кадыком. И при этом какая-то органичная в своей несуразности. Фабиан увидел тогда женщину, очень похожую на Второго Консула, а не Второго Консула в женском платье. Это навевало на определенные размышления. – Тетка из него страшная. Но харизматичная, у нее этого не отнять. – Подумав, признал Фабиан. – Ты бы ее нагнул? – прищурив маслено заблестевшие глаза, промурлыкал Аластер. – Нет, уволь, – скривился Фабиан. – А ты? – Не-е-ет, – усердно морщась от отвращения, протянул Аластер. – Мне еще ради какой-то горгульи себе изменять! Фабиан усмехнулся. Аластер был верен себе: он категорически отказывался от любых попыток навязать ему лидерство, но при этом с огромным удовольствием трепал лидеру нервы – из любви к искусству, и ничего личного. Более-менее пришедший в себя и даже воспылавший жаждой жизни Аластер все ждал удобного момента, чтобы спросить еще об одной вещи, которая распирала его изнутри; но если выбрать неудачный момент, то Фабиан может здорово окрыситься, а это нужно меньше всего. Характер у него и без того поганый, и Аластер с удовольствием портил ему кровь, благо и нужно было совсем немного, чтобы Фабиан взорвался и начал призывать на его голову все кары небесные, что доставляло Аластеру невиданное удовольствие, но все-таки хотелось узнать, на каких условиях разбежались Равенсбург и Альбрих, а поэтому приходилось удерживать себя от слишком болезненных острот. Аластер позволял Фабиану издеваться над собой, сам издевался над ним, а сам все ждал, ну когда же, когда же скрытный Равенсбург даст знать, что он хочет этим поделиться. Фабиан хотел именно этого – поделиться. История с Альбрихом не прошла для него бесследно, как бы он ни хотел убедить себя в обратном. Альбрих, сами эти отношения с ним остались в прошлом. Фабиан не испытывал желания называть его по имени, когда они упивались ими, когда новизна, запретность связи и вседозволенность, которую предоставил ему Альбрих, была свежа; и уж тем менее он вспоминал о том, что Альбриха в общем-то еще и по имени звать можно – было, когда все это осталось в прошлом. Альбрих вел себя как слишком взрослый, слишком опытный, слишком избалованный властью человек, и при этом как хватающийся за последнюю надежду выжить смертельно больной человек. Он душил Фабиана своим желанием знать о нем все, мельчайшие детали, которые для Фабиана не значили совершенно ничего; он душил Фабиана своим желанием дать слишком много – купить, соблазнить, совратить своим всемогуществом, и Фабиан пользовался возможностью доступа к каким-то вещам, местам, событиям, но Альбрих становился навязчивым, и Фабиан перестал расценивать это как прагматичные товарно-денежные отношения – Альбрих получает доступ к телу, Фабиан – доступ к чему-то иному. Альбрих душил Фабиана и попытками контролировать всю его жизнь. Виданное ли дело – приказывать ему, где и под чьим началом проходить стажировки, у кого писать семестровые и годовые работы, в каком департаменте готовиться получить место. Которое ему опять же обязался предоставить Альбрих лично. Но именно потому, что Фабиан уже получил возможность сравнивать, он не хотел стажировок в службе Первого Консула: там происходило слишком много, и при этом не происходило практически ничего. Параноидально подозрительный Альбрих хотел знать все обо всех, требовал, чтобы все совершалось так, как он приказывает, настаивал на том, чтобы лично принимать практически все решения, и это было неэффективно. И что-то было извращенное в том, чтобы требовать отчета по всем действиям. Ничто не настраивало Фабиана против человека, как эти претензии. Он мог быть совсем молодым и не обладающим достаточным опытом, но глупым он не был. И такой зависимости не переносил. И помимо этого, он не считал эти отношения обязывающими. Ни Альбрих не говорил ничего об их долгосрочности, ни Фабиану такая мысль в голову не приходила. Они не могли заключить брак, законодательство этого не предусматривало, а даже если бы и так – Фабиан очень удивился бы, предложи Альбрих ему что-то такое. Они оставались друг другу чужими, не несущими никаких обязательств, хотя Альбрих считал иначе. Альбрих и был рад, наверное, изменить это, но не знал, как. Фабиан не испытывал в такой перемене необходимости, а может, и не знал, что это может быть нужно. У него был Аластер, чтобы вести душещипательные беседы, если ему вдруг припрет завести разговор о душах. Тем более условно оклемавшийся, поблескивавший любопытными глазами Аластер сидел напротив и только что не ерзал от желания услышать мельчайшие подробности, и явно не о нижнем белье «дамы Летиции». – Оказывается, твоя беспринципность имеет границы, – вставая, произнес Фабиан. – Моя беспринципность безгранична, но мое чувство прекрасного – еще как, – отпарировал Аластер, разваливаясь на стуле, следя за Фабианом, подходившим к автоповару, задумчиво изучавшим меню, отдававшим распоряжения. – И между прочим, ты мог бы спросить меня, что я хочу на обед, раз уж взялся пользовать мой автоповар на моей кухне. – И как твое чувство прекрасного соотносится со вчерашней попойкой в зомби-зале? – не поворачиваясь, полюбопытствовал Фабиан. – И между прочим, ты уже способен поглощать пищу без того, чтобы выблевать ее? Рад слышать. Что ты хочешь на обед? Аластер бросил в него кофейной ложкой. С координацией у него все еще было неважно, замах получился слабеньким, но ложка таки угодила в спину Фабиана. Аластер стек по стулу вниз, уронил голову на его спинку и уперся коленями в стол. – Придурок, – попытался злобно огрызнуться он. Получилось беспомощно. Фабиан носком отшвырнул ложку к холодильнику и обреченно покачал головой. – У меня вопрос, Фальк. Представим, что Велойч возбудится на твои ручищи, ножищи и ртище. И он поставит успешное прохождение практики в прямую зависимость от усилий твоей вирильности по удовлетворению его извращенности. Твои действия? Фабиан подошел к буфету, взял тарелки, понес к столу. – Боюсь, практику я завалю. Но опротестовывать характеристику Велойча буду очень усердно, – вежливо улыбнулся он. – И маленькая деталь. Я мог случайно, совершенно случайно оказаться в том борделе, потому что бедному студенту, который к тому же сирота, приходится пользоваться любыми возможностями заработать немножечко талеров. И я благоразумно держу язык за зубами. А ну как не менее случайно в том же борделе окажется какой-нибудь ушлый журналюга, который прославит «даму Летицию»? а? После очень долгой паузы Аластер осторожно сказал: – Фальк, ты побарахтался с Альбрихом, послал его нахрен и думаешь, что тебе все по плечу. Альбрих может быть тебе по плечу. Велойч... та еще гадина. Он во вторых ходит уже добрую дюжину лет. Пятерых первых переслужил. А скольких в отставку выпихнул, знает только он. Я бы поставил на пять. Так что ты осторожней там. – Я осторожен, – процедил Фабиан и повернулся к нему спиной. Аластер зевнул и снова уронил голову на спинку стула. – Да-да-да, – вяло отозвался он. – Верю, верю, как же. Фабиан все стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. В словах Аластера был смысл, черт побери. Четырнадцать лет Велойч был Вторым Консулом, а до этого ходил в младших, еще до последней реформы. Такое долголетие не могло не иметь причин. – И все равно, – резко развернувшись к Аластеру, жестко сказал Фабиан. – Пошел он к черту. Выживу. Аластер поднял голову и довольно прищурился. – Оказывается, твоя беспринципность имеет границы, – злорадно произнес он, стараясь сымитировать интонацию и даже тембр голоса Фабиана. Фабиан хрюкнул и криво усмехнулся – он не мог слишком долго злиться на Аластера. За очередным экзаменационным циклом, защитой рефератов и подготовкой к очередной практике, за очередными склоками в Академии, в которых Фабиан был если не основным действующим лицом, то заинтересованным, он не обратил внимания на некоторые события на самом верху. Сенат принял к рассмотрению реформу консулата, и это оглашалось на информационных каналах очень широко. Этому даже посвящали семинары и коллоквиумы, на которых выступали не только преподаватели, но и чиновники из консулата и Госканцелярии. Было много говорено об исторической необходимости, социальном императиве, соответствии духу времени и прочей требухе, за которой стояло только одно: личное мнение, ничего общего не имевшее с действительностью, а личное мнение, как известно, очень легко поддается влиянию. Некоторое время усердно выходили самые разные аналитические заметки, которые пытались обосновать необходимость реформы на каких-то примерах, аналогиях и прочем. Фабиан пытался поначалу следить за этой кампанией, но это значило снова сталкиваться с призраком Альбриха, который отчетливо маячил за всей этой кутерьмой, – и морщиться недовольно от невозможности не припоминать все, что с ним было связано. Но кампания сходила на нет, заметки становились все реже. А затем – тишина. В неделю, на которую было назначено рассмотрение проекта реформы, информационные каналы говорили о чем угодно – об открытии нового развлекательного парка, первом успешном захвате метеорита в нескольких световых часах от Земли и соответственно нескольких тоннах руды, которая должна была обрабатываться на экспериментальном заводе, курируемом все тем же вездесущим Велойчем. Ни слова о реформе. Только через несколько дней, просматривая сенатский вестник, Фабиан с удивлением обнаружил, что реформа провалилась, и изумился, что об этом сообщалось в трех строках на предпоследней странице. А до нее – блиц-интервью Седьмого Консула, который считал, что подобное решение является оправданным, а единовластие, на котором как раз и настаивали романтики от политики, несет в себе потенциальное зло, что и прослеживается на примере доконсульской республики, которая была элегантно преобразована в монархическую. И отчего-то волной хлынули воспоминания о страстно проповедовавшем необходимость единоначалия Альбрихе. Эти его монологи случались во время их романа с завидной частотой. Очевидно было, до какой степени Альбрих желает этого, до какой степени он желает быть тем самым единственным консулом; желание было достойным и геополитически нисколько не зазорным: практически все страны мира именно так и были устроены. Но при этом его монологи были похожи один на другой; поначалу они хотя бы интонацией и модальностью различались, а потом и эти отличия испарились. Альбрих был великолепен, если его допускать к большой аудитории, но весь его пафос, направленный на одного-единственного Фабиана, производил унылое впечатление. Альбрих неистовствовал, Фабиан скучал. Альбрих даже пытался строить планы для них двоих: он на самом верху, и в его тени Фабиан. Личный помощник, что-то такое. Максимум роскоши, минимум телодвижений, минимум обязанностей, максимум материальных благ. Это Фабиан вообще пропускал мимо ушей, потому что если вслушиваться, хотелось дать Альбриху по морде. А так – собака лает, караван идет. Наверное, прав был Аластер, обращая внимание Фабиана на удивительное карьерное долголетие Велойча. В сравнении с тем же Альбрихом, который сделал умопомрачительный рывок из магистрата в консулат, а оттуда в первые консулы – невзрачное совершенно. Эх, не оттуда начал Альбрих. Нужно было сначала Велойча убрать, а затем уже что-то предпринимать. Но это было не его ума дело. Что бы там ни творил Альбрих, к Фабиану это не имело никакого отношения. Фабиан был уверен в этом ровно до того момента, как из тени вынырнул Тимбал. Фабиан возвращался домой с затянувшейся тренировки, он был уставшим, как триста чертей, хотел есть и в душ и желательно именно в такой последовательности, и появления кого бы то ни было из прошлого почти в полночь, да еще рядом со своим дормиториумом он не ждал. Но Тимбал стоял перед ним, улыбался растерянной улыбкой деревенского дурачка, оказавшегося на балу в консулате, и Фабиан чертыхнулся про себя из-за своей самонадеянности. Он подчеркнуто неторопливо оглядел Тимбала с ног до головы, а затем так же неторопливо огляделся, ища других сотрудников его службы. Двоих он заметил точно. – Ну? – недовольно бросил Фабиан. – Поехали, что ли. Прогуляемся. – Тимбал неопределенно пожал плечами, пожевал губы, подбирая слова. – Ну, в смысле, прокатимся. Фабиан тихо рыкнул. Влип, зло подумал он. – Я могу хотя бы вещи в комнате оставить? – Да в машине побудут, не проблема, – беспечно улыбнулся Тимбал, и Фабиан понял: этот ублюдок отпустит его сейчас только после драки. В которой шансов у Фабиана было как-то маловато. Поэтому он обреченно вздохнул и цыкнул. – Я могу рассчитывать, что вы остановитесь у круглосуточной забегаловки в соседнем квартале, чтобы я купил себе пожрать? – обреченно спросил он. – Так... ну-у-у, – задумчиво протянул Тимбал. – Я даже могу остаться в машине, а твои головорезы метнутся за кебабом. Такой вариант тебя устроит? Тимбал усердно поизображал работу мысли, вытянув лицо и пожав плечами. – Сколько их, кстати? – холодно спросил Фабиан. – Сколько их? – весело спросил Тимбал, обходя его. Фабиан повернулся за ним. – Я увидел двоих. Трое было бы слишком много. Просто толпа, чтобы доставить хозяину его вожделенную игрушку. – Лучше парами, – охотно отозвался Тимбал и добавил недовольным шепотом, словно Фабиан был его сообщником: – эти их методики, чтобы три или даже шесть – идиоты. Они как пауки, много ног, ка-ак запутаешься в них! – Пауки были бы удивлены услышать такое, – бросил в сторону Фабиан. Тимбал радостно засмеялся и открыл дверь машины. Он обвел глазами пространство за спиной Фабиана, и тот ощутил: один из тех, замеченных им, готовился остановиться у ларька, а второй – купить какой-нибудь хрени пожевать. Эффективно. Чего же у таких эффективных охранников такой идиот за шефа? Фабиан был удивлен, что Тимбал вел его не к знакомым уже апартаментам в очень личных этажах Первого Консула, а в официальные личные покои. Отчего-то это было одновременно и жутким, и унизительным. Счастьем было, что на их пути никого не встречалось. Фабиан тихо зверел, идя за Тимбалом. Тот шел впереди, мягко ступая, не оборачиваясь, не поднимая головы к потолку. Фабиану хотелось спросить, как эти идиоты собираются корректировать видеозаписи, но необходимость снова обращаться к Тимбалу не вызывала ничего, кроме раздражения. Тимбал не осмелился даже заглянуть за дверь, только открыл ее, пропустил Фабиана и тут же закрыл ее за его спиной. И Фабиан остался один на один с очень далеким прошлым. Альбрих ждал его. И он выглядел жалко. Словно постарел лет на пятнадцать, осунулся и похудел. Брюки и рубашка висели на нем, как на швабре. Щеки впали. И потухли глаза. Фабиан ждал, что этот совершенно незнакомый, неожиданно постаревший, неприятно уязвимый, даже уязвленный Альбрих объяснит, к чему вся эта суета с похищением и конвоированием в его официальные покои, этакая оплеуха приличиям и здравому смыслу. А тот все молчал. Медленно подходил к Фабиану и молчал. Подойдя совсем вплотную, положив руку на щеку Фабиану, заглядывая ему в глаза, Альбрих спросил: – Надеяться на то, что ты выступишь со мной на одной стороне, глупо? Фабиан хотел сдержаться, но не получилось – он закатил глаза от несуразности вопроса. Отвечать он не удосужился. Альбрих, помолчав, начал говорить. О том, что он решил сделать то, что планировал уже давно, что у него не останется после этого союзников среди тех, кто были готовы поддерживать, а враги заведутся новые, что эта пирамида прогнила давно и окончательно и он готов перерясти ее. Что у него достаточно компромата, чтобы убрать со своего пути всех, всех, и прочая, прочая. Фабиана во всем этом потоке словесной шелухи волновало одно: что он здесь делает? – Прошу тебя, – наконец сказал Альбрих тихим, глубоким, глухо вибрирующим голосом, – прошу тебя, вернись ко мне. Нас будет двое. Я поделюсь с тобой всем, Фабиан. Всем. Фабиан отвел голову назад, высвобождая ее из его ладоней. – Я, кажется, просил оставить меня в покое. Или вы не хозяин своему слову? – желчно поинтересовался он. – И нет. Спасибо за предложение. Оно несколько фантастично, в каком-то смысле привлекательно. Но нет, спасибо. Я могу идти? Альбрих опустил руки, недоверчиво усмехнулся. – Ты бессердечен, Равенсбург, – с блеклым удивлением отозвался он. – Тебе доставляет удовольствие бить лежачего? Фабиан не счел нужным ответить. Он просто развернулся и пошел к двери. – Я уничтожу тебя, – зашипел сзади Альбрих. – Стоять! – рявкнул он. – Стоять! Приказываю! Фабиан, уже открывавший дверь, повернулся к нему. Он мог сказать очень много, но предпочел удержать этот фонтан в себе. Альбрих бесновался за спиной. Фабиан вышел и аккуратно закрыл за собой дверь. Тимбал стоял напротив двери, прислонившись к стене. Он осмотрел Фабиана, недовольно покачал головой и буркнул: «Ну ясно же было, что фигня будет». Вздохнув, он спросил: – Отвезти? Или сам того? – Сам того, – сквозь стиснутые зубы выдавил Фабиан. – Что будет с записями камер наблюдения? Надеюсь, вы додумаетесь их подправить? Мне ни к чему светиться на них. – Все нормально, – грустно сказал Тимбал. – Разберемся. Давай провожу. Два дня спустя Фабиана разбудил Аластер. Точнее, его разбудил цепкий и очень любопытный взгляд Аластера. Он открыл глаза, сдернулся, потому что Аластер лежал на кровати рядом с ним и разглядывал его лицо. Фабиан потянулся к часам. – Какого хрена ты делаешь в моей комнате в четыре часа ночи? – сиплым спросонья голосом спросил он. – В твоей комнате? Ты называешь этот склеп комнатой? Моя гардеробная больше твоей комнатульки раза этак в четыре. – Засияв улыбкой, промурлыкал Аластер. – А ты знаешь, что пресс-секретарь первого консула объявит в девять утра о его отставке? Фабиан застыл. Справившись с удивлением, он сел на кровати и взъерошил волосы. – Так, – механически произнес он. – Сначала я отолью. Вернувшись из туалета, Фабиан взял стул и оседлал его. Положив руки на спинку, он сказал: – Я боюсь спрашивать, откуда ты знаешь это. Но я очень хочу знать, что именно ты знаешь. – От одного очень неприметного типа в службе безопасности, который знает все обо всех. Что именно привлекает в нем меня, тебя интересует? – Нахрен, – резко бросил Фабиан. Аластер довольно заухмылялся. – Да-да, именно он и именно на. Рекомендую, кстати, – томно потянулся он. – Я сейчас выброшу тебя из окна, Армониа. Что именно знает этот твой всезнайка? В девять утра пресс-секретарь Первого Консула сообщил о его отставке. Причиной было названо пошатнувшееся здоровье. Между обвинениями в государственной измене и нарушении конституционных норм это было не самое нелепое объяснение. Фабиан как одержимый смотрел все выпуски новостей. Но, казалось бы, такое событие – и сообщался предельный минимум информации. Информационные каналы не упоминали ни Альбриха, ни его возможных преемников. Донельзя политизированная Академия тихо побурлила недельку-полторы и снова занялась насущными делами. Стефан Армушат лучился благодушием, приветствуя Фабиана на его очередной практике. Фабиан был вынужден улыбаться. Ему хотелось говорить совсем не об этом, но темы для разговоров имел право выбирать не он. Армушат перешел с напутственных речей на изменения во внутренней политике, вызванные некоторыми обстоятельствами, и словно вскользь обмолвился, что надеется, что господин Альбрих поправит свое здоровье на юго-западе республики и, возможно, и дальше будет принимать посильное участие в некоторых проектах. Возможно, Фабиан должен был испытывать облегчение, что Альбрих не будет полностью исключен из жизни. Но вместо этого ему хотелось найти этого самонадеянного идиота, ухватить за грудки, тряхнуть как следует и рявкнуть прямо в лицо: ты идиот?!