Факелы на зиккуратах

Отставка Первого Консула продолжала оставаться непримечательным событием; не более выразительными оказывались и выборы нового первого. Незаметно для республики был назначен исполняющим его обязанности бывший седьмой. Консулов осталось десять. Фабиан пытался найти хотя бы маленькую зацепку, хотя бы намек на то, что именно оказалось поводом для устранения Альбриха. От него хотели избавиться давно – это было ясно. Любви к нему не наблюдалось ни у Содегберга, ни у Велойча. Мнение магистрата Фабиана не волновало: реальным влиянием могли похвастать от силы полдюжины его членов, и по большому счету у него было слишком мало полномочий и недостаточно рычагов для глобальных свершений. Магистрат и магистры были хороши, когда нужно было решать небольшие задачи. Но консулы не горели желанием подпускать к кормушке посторонних людей. Стажировка в магистрате подходила к концу, и Фабиану трудно было не ощутить, насколько отличаются настроения в нем в начале стажировки и ее конце. На смену начальной эйфории, которую Стефан Армушат и не скрывал, пришло тихое, болезненное напряжение: штат Первого Консула следовало перекроить, чтобы он соответствовал другим, его служба безопасности сокращалась резко и болезненно, и многие затаились в напряжении, готовясь реагировать на откровения озлобленных сотрудников, но не рискуя наносить превентивные удары. И что особенно характерно: напряженная тишина на инфоканалах. Снова стычки в сорок седьмом округе. Снова забастовки на энергодобывающих предприятиях в сорок пятом. Снова протесты против возведения опресняющих заводов в пятьдесят пятом. Двенадцатый консул стал четвертым, и это было обнародовано с куда большей помпой, чем назначение первого. Фабиан с подозрением встречал взгляды, направленные на него: казалось, все в магистрате если не знают, то догадываются, что он сыграл не последнюю роль в свержении колосса. Второсортный канальчик, который очень любил сплетничать о бывших, попытался сделать маленький репортаж о Себастьяне Альбрихе. Намерения были благими, сюжетец был крайне куцым, изображение –размытым, очевидно, ушлые журналисты не смогли подобраться близко к нему; Фабиан смог посмотреть сюжет, потому что настроил коммуникатор на поиск и немедленное оповещение о сюжетах об Альбрихе. Информации в том сюжетце было всего ничего, сам Альбрих казался вполне довольным жизнью, играл в гольф в клубе, оживленно беседовал с каким-то очень солидным человеком – и все. Тот сюжетец был доступен в подкасте инфоканала часа два, не больше, а затем – удален. Очевидно, не только Фабиан программировал подобное. Аластер очень подозрительно отнесся к желанию Фабиана узнать, что за поселок такой, в котором гольф-клубы, в которых изволит отдыхать почетный председатель разведывательной океанологической компании, обвинил Фабиана в попытке пристроиться под теплый бочок к усатому толстобрюхому дядьке почетному директору – мол, как это так: элегантные барышни с доходом ниже среднестатистического, которым положено быть содержанками, остаются не у дел, потому что появляется прекрасный принц и уводит главного казначея. Заработав оплеуху, он подулся, пообещал разузнать, и Фабиану в нос ударил гниловато-сладкий, удушающий запах его любопытства – Аластер и не думал скрывать алчного любопытного блеска в глазах. Он разнюхал, где отдыхал тот усатый буржуй, разнюхал и последние сплетни из жизни обитателей. А попутно сообщил, что и бывший первый консул там же и в тех же клубах учится играть в гольф. По доброте ли душевной или в расчете на какую-нибудь, а желательно резко отрицательную реакцию Аластер изложил Фабиану ворох сплетен о мадам первой – мадам почти бывшей первой. Она лечила израненное самолюбие вдали от бывшего первого и подозрительно близко к модным столицам, а ее адвокаты в республике настойчиво и очень осторожно занимались бракоразводным процессом. Это были не те сплетни, которые бы заинтересовали Фабиана, но Аластер был Аластером – носатым, пронырливым, охочим до гаденьких сплетен и лелеющим свой однобокий и донельзя пристрастный взгляд на всё и вся. Куда важнее для Фабиана был подспудный, угадывавшийся только при очень пристальном всматривании подтекст у сплетен, которые притащил Аластер: Альбрих жил настоящим и, кажется, рассчитывал на достойное будущее. Что оно у него было – а иначе не стали бы с ним играть в гольф высшие чины больших и малых компаний. Что он живет неплохо – а иначе не хотел бы он играть в гольф. Что будущее есть у Фабиана – а судя по тому, что ему уже были пересланы должностные инструкции на предстоящую стажировку в аппарате второго консула, и ничто, ничто не указывало на какие-то «но» и «если». И никто не отваживался вспоминать о первом и его заслугах. Фабиан был удовлетворен спокойствием, которое Альбрих демонстрировал после того странного свидания и после своей отставки. В конце концов, проигрывать – это искусство, талант, не без этого; жить после проигрыша – тяжелый, изнурительный труд, ничего не имеющий ни с первым, ни со вторым. На какую-то долю секунды в его голову однажды забрела мысль, робкая, виновато заглядывающая в глаза и просящая прощения уже за то, что осмелилась дать о себе знать: Альбрих что, действительно рассчитывал, что Фабиан отправится с ним в отставку? Или он все-таки был уверен, что предлагает Фабиану триумвират? Первое не имело смысла. Жена Альбриха, которая имела куда больше прав, официальных, закрепленным государством, которая наверняка воспитывалась в духе уважения и подчинения, которая не могла не понимать, что ей после развода светит не очень много материальных благ и куда меньше социальных выгод, да просто: женщина Республики – и та вильнула хвостом и предпочла строить жизнь если не с нуля, то с обрушившегося очага точно. А ведь ей припомнят, ой как припомнят, что она предпочла сбежать от обязанностей; едва ли она сможет утвердиться в свете, в котором до этого ее терпели как довесок к Первому Консулу. Мачеха Аластера, уже четвертый раз новая, с маниакальным рвением следовала новейшим веяниям в обществе, и она с огромным удовольствием злословила на ее счет – что было показательно и достоверно, с точки зрения Аластера, отражало тенденции. Фабиану, точнее фавориту Первого Консула, не светило ничего: ни материальных благ, ни прав, ни социальных бонусов, скорее наоборот – порицание и плевки в спину, ладно, если не ядовитые. Альбрих – собирался своими руками уничтожить Фабиана? Едва ли. Тогда – он рассчитывал на успех? Или – он верил в успех, поставил все на успешный переворот, при этом отчаянно рискуя? Наверное, это было куда более похоже на правду. И Фабиану страстно хотелось знать, что же такого произошло в те жалкие три-четыре дня, начиная с того идиотского свидания и заканчивая ночью потушенных факелов, в которую Альбрих проиграл все. Небожителями – консулами, магистрами и госканцлерами – усердно создавалась иллюзия нормальной, спокойной жизни. Словно ничего не происходило и не произошло. У народа попроще всегда хватало других забот, чтобы еще и о консулах печалиться, тем более что-нибудь, да случалось с завидным постоянством. К примеру, Академия гудела: профессор политологии был застукан со студентом в недвусмысленных, а посему чрезвычайно компрометирующих обстоятельствах. Случай обсуждался на студенческом совете. Фабиан, бывший его председателем – и зачем ему нужно было еще и это бремя? – пытался воспротивиться, но безуспешно. Народ жаждал крови, и эта же жажда привлекла Аластера, причем ублюдок решил в самоубийственном порыве подразнить стервятников: он объявился на заседании совета одетым в неоново-розовую рубашку, невероятные серебристые брючки, успешно прикидывавшиеся лосинами, мало того – накрашенным и в туфлях на среднем каблуке. Он все еще учился в Академии, хотя Фабиан подозревал, что грядет четвертый и окончательный раз, когда его вышвырнут из нее, на сей раз без права восстановления. Эффектное появление Аластера не прошло незамеченным. Скорее всего, он именно этого и добивался и подходил и усаживался на заднем ряду в конференц-зале с эффектностью заслуженной куртизанки, а затем долго еще окликал знакомых, приветствовал их и щедро осыпал аудиторию воздушными поцелуями. Аластера знали многие, и многие из них его недолюбливали, поэтому гул в помещении стоял изрядный. При этом его языка побаивались, поэтому никто не рисковал одернуть его, воззвать к совести или просто приказать: «Угомонись». Фабиан мог бы – но не находил целесообразным, его это шоу представление развлекло, заодно и предоставив возможность оценить настроения масс. Аластер уселся наконец, закинул ноги на спинку стула впереди и томным движением достал свой коммуникатор – огромную бандурину, отчего-то в чехле из нежно-зеленого меха. Фабиан с интересом наблюдал за его маневрами и за тем, что творилось в зале: на Аластера оглядывались, косились, шушукались, с упреком смотрели на членов студенческого совета и ждали, что хотя бы они что-то предпримут. Ему было сложно оставаться серьезным, и было интересно: сколько совращенных профессоров на счету у этого колибри. Следующие четыре часа были набиты под завязку руганью, гневными и пафосными речами в адрес самых разных людей, обвинениями всех подряд во всевозможных прегрешениях, ловкими и грубыми переходами на личности и сопутствующими оскорблениями, и неловкими попытками членов студенческого совета прекратить балаган. Фабиан помалкивал, ухмылялся, следя за наиболее отъявленными блюстителями нравственности и наслаждался действом. Которое было тем замечательней, чем активней в нем принимал участие Аластер. Все-таки этот ублюдок был невероятно хорош в роли адвоката дьявола: все эти его «да, но...», «а если бы ваш брат пришел и...», «вы не потому ли так злитесь, что что-то такое о себе подозреваете» и прочее мирному обсуждению проблемы не способствовали. Фабиан уже знал, что и профессор отправлен на заслуженный отдых, и студента настоятельно просили перевестись куда к дому поближе до тех пор, пока он не согласился. Инцидент вроде был исчерпан. И все равно природа человеческая требовала поплясать на чужих костях. Заседание студенческого совета было в принципе никому не нужным, хотя идея сделать его открытым оказалась полезной: на него в очередной раз обратили внимание, Аластер заполучил нескольких поклонников, на два порядка больше врагов, причем последнее радовало его несравненно больше. Фабиан, искренне считавший это время бесцельно убитым, но не желавший признаваться в своем цинизме публично, потренировался произносить речи, в которые не верил ни на гран, с риторикой, от которой его воротило, со всей страстью убеждая толпу, о которой у него сложилось пренебрежительное отношение. И он злорадствовал: не просто получилось, а получилось очень хорошо. И тут же он с издевательским снисхождением похлопывал себя по спине: до чего хорош, щегол, до чего самовлюблен! Аластер полулежал на диване, вытянув ноги, расстегнув свою отвратительно-розовую рубашку, и следил за Фабианом из-под тяжелых век. Перед ним стояла бутылка с многоградусным пойлом, каковых километры полок можно созерцать в дискаунтерах. Фабиан не разделял любви Аластера к «много пойла», предпочитая что-то, обремененное вкусом. И поэтому он изучал вино в бокале. Аластер ухмылялся; он выглядел счастливым, бесконечно довольным жизнью; при всем при том Фабиану казалось, что в его разнузданном поведении есть что-то отчаянное. Но Аластер всегда был самоубийственно любопытен и одновременно до отвращения осмотрителен. Наверное, и в его странном, истерично-радостном настроении ничего удивительного не было: Аластер прогулялся по самому краю пропасти, заглянул в нее – и ничего ему не сделалось. – А кста-а-ати, – неожиданно протянул Аластер. – Я тут говорил с та-аким офигенным типом намедни. Он знает того австралопитека, который был главным охранником твоего Альбриха. То ли служили вместе, то ли Альбрихов австралопитек ему в карты машину продул, то ли этот тип австралопитеку кучу талеров должен. Мутная история, Фальк. Как всегда у этих бруталов, которые не могут жить без того, чтобы не придумать еще один повод пожертвовать во имя. Так ты представляешь, Альбрих вошел в совет директоров оружейной корпорации. Бедняжка Эн-Ти так убивался, что на первого канцлера охоту вело куда меньше людей, чем теперь на почти главного оружейника. – Оружейной компании, говоришь? Какой? – Фабиан склонил голову к плечу, открыто изучая Аластера. – Ой, что-то с цифрами и буквами, – отмахнулся Аластер, не отводя от него взгляда. – Что-то совершенно ужасное, как модель ширпотребовских джинсов. Я думал, я представлял, что он убивается по прекрасному темноокому эфебу, а он – он изменяет тебе с биллионным бюджетом. – Где штаб-квартира компании, ты хотя бы для приличия мне скажешь? Аластер неторопливо округлил глаза. – Ой, откуда я знаю? – промурлыкал он. Фабиан отставил бокал, встал, подошел к нему и навис. Аластер расставил ноги пошире и довольно улыбнулся. Фабиан неторопливо снял пиджак, рубашку, стянул майку, нагнулся над Аластером и ухватил его за волосы. – В какой стране? Не в Республике же, да? – вежливо спросил он и дернул Аластера за волосы. Аластер непроизвольно вскрикнул от боли и снова заулыбался. – Какого рожна ты устроил этот спектакль? – процедил Фабиан. – Какого рожна ты поперся в этот цирк уродов в твоем блядском прикиде? – спрашивал он, дергая Аластера за волосы. – Тебе хочется заработать волчий паспорт, чтобы только у Эвфимии тебе и нашлось место, ты, ублюдок? – Не ублюдок, – оскаливаясь от боли, огрызнулся Аластер. – Рожден в браке, есть свидетели и свидетельства. Это не в твоей тмутаракани, где до ближайшей повитухи полтора дня лесом. Фабиан отпустил его волосы и выпрямился. Аластер, надувшись, теребил волосы. Затем он поднял ногу и легонько ударил ей Фабиана в живот. – Тебе разве не понравилось, милый? – расплылся он в улыбке. – Тебе разве не хотелось узнать, что эти гиены сделают с открытым содомитом? Так ответ – ничего. Фабиан улыбнулся и ухватил его за щиколотку. – Ты забыл, куда ты пришел, Армониа. Двести с чем-то человек собрались, чтобы потравить не клоуна вроде тебя, а двух вполне пристойных людей, – снисходительно произнес он. – И должен признаться, даже для седьмого или какого по счету эпизода этого ристалища толпа была страстной и ненасытной. Аластер надул губы. – Как жаль, – томно протянул он. – И ты, такой жестокий, обличал этих влюбленных, вместо того, чтобы всячески спасать, в конце концов, они пострадали от толпы за то же, за что тебя вывозили на люксовые лыжные курорты. Фабиан засмеялся. – Не путай дар божий с яичницей, Аластер, – ответил он, отпуская его ногу и делая шаг назад. – Да, вот она, разница между второсортным профессором и второсортным первым консулом, – скучно произнес Аластер. – Профессора ссылают на пенсию, первому консулу позволяют подмять под себя тридцать процентов военных контрактов Республики. Фабиан молчал. Аластер посмотрел на него, чтобы убедиться, что тот понял. Тот понял, о какой компании шла речь, понял и то, что Альбрих может стать не самой медийной личностью, поубавить во влиянии, но совсем незначительным типом он не станет, скорее наоборот: Альбрих становился лоббистом очень влиятельной отрасли. И все равно он не понимал: Альбриха устроит стать торговцем – это после консульского-то кресла? А обратно пути не будет. Покривившись секунду, Фабиан сел на диван рядом с Аластером. – Он все-таки приземлился на четыре лапы, – как бы себе самому сказал он. Аластер повернулся к нему, неторопливо опустил руку ему на пах. – Пару вывихов он все-таки заработал, – безразлично бросил Аластер, оседлывая Фабиана. Который усмехнулся. Аластер хотел секса – всегда секса и секса ради секса. Удивительно похотливое создание, готовое на все, чтобы его оттрахали, и плевать, хотят его ради него или просто жаждут спустить пар – или отпраздновать победу – или забыть о поражении. Фабиан был готов обязать его, тем более и повод был: Альбрих в порядке, идет вперед, не оглядывается назад. Ситуация вроде той с профессором и его тонкокостным возлюбленным маловероятна; стажировку под началом второго консула никто не отменял и отменять, очевидно, не собирается даже после скандала с отставкой Альбриха. Жизнь продолжается. Эрик Велойч, очевидно, не мог не относиться к Фабиану с подозрением. Его маленькая тайна была вполне безобидной; более того, Фабиан допускал, что в качестве способа спустить пар и минимумом средств максимально пощекотать себе нервы, не желая, например, рисковать свернутой шеей на крутых склонах или что там еще, эта забава с переодеваниями вполне эффективна. Старая кляча Эвфимия только снисходительно улыбалась, когда Фабиан как бы между прочим попытался разведать, обходился Велойч простыми переодеваниями или экспериментировал и со сценариями. Тетка не за просто так гребла деньги лопатой – тайны она хранила надежно. И это было исключительно делом Велойча, как он проводил время вне консулата, но все равно Фабиан с трудом удерживал улыбку, в самом начале стажировки представляясь ему, и ноздри Велойча красноречиво подрагивали от бессильного гнева, а через полчаса они вполне мирно беседовали, и Велойч улыбался вполне искренне, хотя и следил за Фабианом, как коршун за ягненком. По окончании стажировки Фабиан получил характеристику, в которой изобиловали превосходные степени. Он проявлял «прекрасное знание теоретического материала и виртуозные навыки его практического применения» – Велойч неоднократно требовал, чтобы Фабиан просто так, на коленке предложил тысячу и один способ решения небольшой проблемки с привлечением всего своего академического арсенала за все время учебы; он демонстрировал «замечательное рвение и достойную всяческих похвал трудовую дисциплину», когда Велойч с вежливой улыбкой просил задержаться после окончания рабочего дня, и это выливалось в полноценные восемь рабочих часов; «превосходные навыки работы в малом и среднем коллективе» – когда Велойч переводил его из отдела в отдел, и каждый раз приходилось отстаивать право не только исходящие документы по ящикам раскладывать. Иными словами, Велойч с присущим ему педантизмом пытался устроить Фабиану ад; Фабиан с присущим ему упрямством из этого ада выбирался. И – самое интересное – Велойч не был опечален, что у него не получилось. А Фабиан принял такую характеристику как нечто само собой разумеющееся. Он даже не обрадовался – не было сил. Он добрел до своей комнаты, закрыл за собой дверь, постоял на пороге и рухнул на кровать. Проснувшись через сутки неотдохнувшим, но по крайней мере снова ощущающим свою личность, а не ее ошметки, где-то внутри себя, Фабиан перевернулся на спину, глубоко вздохнул и потянулся. Кто там говорил, что стажировка в аппарате бывшего Первого Консула – губительная штука? Это он не сталкивался с Велойчем, когда у того плохое настроение. А самое главное: Велойч был почти благожелателен, когда предлагал задуматься о том, чтобы начать свою карьеру под его началом. Последний семестр в Академии оказался невероятно скучным. Трудно делать вид, что тебе интересна эта типа студенческая типа жизнь, которая кажется такой яркой и увлекательной человеку стороннему, наблюдающему за ней издалека. Преподаватели то ли заигрывали со студентами, вздыхая время от времени: ах, время студенческое, живое, ах, эта молодость, ах, что-то еще, – то ли были искренни, тоскуя о былом, о тех воспоминаниях, которые по сути воспоминаниями не были, а просто фантазиями о том, что было бы, если бы я был таков. Эти вещи неспособны были ни развлечь студентов, которые смиренно ждали окончания учебы, ни вызвать какой бы то ни было интерес к преподавателям в конце учебы. С каждым годом робкий восторг, написанный крупными буквами на лицах первогодков, казался все непонятней, сами они все более детьми, и всё исчезала привлекательность этой шальной, безудержной, разнузданной жизни. Фабиан замечал не только по себе, но и по другим, что им куда интереснее было спорить о вещах прагматичных: где снимать квартиру, какие банки дают ипотечные кредиты подешевле, в какой ресторан лучше всего вести родителей невесты. Он вел себя подозрительно смирно на нудных и ненужных консультациях и семинарах, скучал и считал не дни – часы до того момента, когда можно сказать: свершилось. Эрик Велойч со свойственной только ему интонацией предложил Фабиану место советника третьего класса в консулате. Фабиан со свойственной ему интонацией отказался. После этого они мирно пили кофе и перебрасывались остротами, которые неподготовленные слушатели могли расценить как крайне болезненные; ни Велойч, ни Фабиан не морщились, парировали их и наносили ответные еще более болезненные удары, а затем мирно исследовали их – хороши ли или все-таки можно сделать лучше. За два месяца до защиты выпускной работы Велойч предложил ему место советника второго класса в отраслевом совете консулата. Фабиан отказался, и они снова пили кофе и обсуждали последние сплетни консулата и новеньких сотрудников Евфимии. Велойч больше не заговаривал о месте для Фабиана, а интересовался Валерией Оппенгейм. Фабиан мужественно не закатывал глаза, более того, был вежлив, с многозначительной скупостью делился совместными с ней планами на будущее и достойно изображал если не счастливого и влюбленного молодого человека, то удовлетворенного своей партнершей точно. Валерия Оппенгейм была младшей дочерью магистра транспортного совета; Фабиан познакомился с ней на одном из вечеров магистрата, посвященных государственному празднику. Такие поводы отмечались шумно и с размахом, идеологи республики настаивали на том, чтобы использовать их для пропаганды семейных ценностей, поэтому магистры и рядовые члены советов появлялись на праздничных вечерах с женами, детьми, а иногда и двоюродными родственниками. Фабиан тогда просто подошел к Оппенгейму, чтобы поздороваться, поздравить с запуском магистрального водопровода «Юг-Север», сделать комплимент госпоже Оппенгейм и одобряюще улыбнуться юной деве, скучавшей рядом с ней. Семья Оппенгеймов не выглядела особенно дружной, господин и госпожа Оппенгейм держались друг от друга на самом большом расстоянии, которое только допускалось правилами приличия. Кажется, мадам первая в свое время – и та не не считала ниже своего достоинства приблизиться к Альбриху ближе, чем на метр, а госпожа Оппенгейм держалась уверенно, с достоинством, но на своего супруга обращала очень мало внимания. Валерия Оппенгейм обреченно смотрела в пол, и Фабиан со снисхождением молодого, здорового, уверенного в своей привлекательности человека оценил ее как милую, но совершенно скучную барышню. Следующая встреча Фабиана и Валерии Оппенгейм состоялась в Академии, в обществе молодых ученых. Валерия должна была представить свой доклад, Фабиан сидел в жюри и старался не уснуть после бесконечных часов беспомощного лепета предыдущих ораторов, и у него почти получалось. Сосед Фабиана время от времени наклонялся к нему и шептал свои замечания о выступавших, которые сводились к размеру бюста, если выступавший был женского пола, и степени прыщавости, если выступавший был пола мужского. Валерию Оппенгейм он оценил как милую, но тщедушную. Фабиан покосился на него, перевел взгляд на нее и рассмотрел повнимательней. Вдали от родителей Валерия казалась куда менее возвышенной девой и куда более привлекательным человеком. Фабиан немного покритиковал ее доклад, смог найти две причины для похвалы, а после окончания конференции пригласил на кофе. Валерия отказалась, более того, она не кокетничала. Он смиренно улыбнулся и попрощался. Третий раз он подошел к Валерии Оппенгейм на очередном вечере в честь очередного праздника; она все также стояла с отстраненным лицом и изучала пол. Рядом с ней находилась ее мать, Оппенгейм пребывал в компании коллег метрах в пятнадцати от них. Госпожа Оппенгейм поздоровалась с Фабианом решительно и энергично, Валерии потребовалась добрая минута, чтобы справиться с эмоциями. Она злилась; она волновалась; она пыталась незаметно вытереть ладони о брюки. Она говорила быстро и запиналась. Более того: она покрылась румянцем. Госпожа Оппенгейм посмотрела в сторону своего мужа, но тот был слишком занят с коллегами, чтобы оказаться полезным. Фабиан в несколько старомодных выражениях предложил Валерии попробовать пирожных. Она смотрела на него прямо, растерянно моргала и явно не решалась ни ответить согласием, ни отказаться. Фабиан обратился к госпоже Оппенгейм за поддержкой. И – о чудо – получил ее: госпожа Оппенгейм решительно сказала: «Валерия, не все время тебе стоять рядом со мной. С Фабианом не пропадешь». К счастью Фабиана, Валерия не была похожа на свою мать – суровую, крайне сдержанную даму, которая предпочитала платья из жесткого материала, похожего на броню, и носила их, как носила бы бронированные доспехи. Она казалась неуязвимой, непреклонной и много иных «не», и не последними в этом списке были «неуступчивая» и «нерадостная». Госпожа Оппенгейм была похожа на мужа, не отличавшегося ни эмоциональностью, ни эмпатией, хотя в уме ей было трудно отказать. Отчасти Фабиан был удовлетворен, что Валерия еще не превратилась в эффективную андроидоподобную Оппенгейм. К еще большему удовлетворению, она не походила и на бывшую Альбрих, с которой Фабиану довелось познакомиться – случайно, мимолетом, на одной очень проходной вечеринке. Бывшая Альбрих присутствовала там с очевидной целью заполучить себе очередного «первого», Фабиан тихо позлорадствовал, что неуспешно, но больше она ничем не могла привлечь к себе его внимания. Но дамочка была амбициозной, не скрывала этого, и чего у нее было не отнять, так это живучести. Ей бы работать, фирмами управлять, а не рваться в самые верха. В Валерии не было этой Альбриховской алчности, этой жажды самого-пресамого для себя; она хорошо чувствовала себя в небольших компаниях и, начав доверять Фабиану и доверяться ему, оказывалась все более привлекательной – выдержанной, ответственнной, непривередливой. Оппенгейм очень одобрял ее отношения с Фабианом; Альбрих, заслышавший о том, что у Фабиана завелась подруга с перспективой проапгрейдиться до невесты и что он был достаточно смекалист, чтобы выбрать юную Оппенгейм, довольно заулыбался. Велойч ухмылялся; не было ясно, чему. Но о здоровье крошки Оппенгейм он осведомлялся исправно. В отличие от него, Аластер был крайне недоволен тем, что Фабиан так споро завел себе подружку. Надо же – три встречи, полторы минуты знакомства, и он представляет ее всем и вся, и ни у кого не возникает сомнения, что это – дама сердца Фабиана Равенсбурга. Аластер был недоволен и самой подружкой: она такая подозрительно смирная, такая умная, что можно смело ждать ножа в спину. Фабиан не обращал внимания на его брюзжание, но старался держать их друг от друга подальше. По двум причинам: Аластер мог быть невыносим, если считал, что ему следует быть невыносимым, и по странным вывертам своей логики решил, что он просто обязан не выносить Валерию. А это было чревато: Фабиан был очевидцем многих и многих случаев, когда люди куда более закаленные жизнью выходили из себя и умывались слезами или готовы были наброситься на этого говнюка с кулаками. Валерия едва ли была закалена настолько, чтобы удержаться от слез, и едва ли она была решительна настолько, чтобы попытаться справиться с ним физически. Второй причиной была Валерия. Фабиан допускал, что она может относиться с необходимой долей терпения к языкастому, неугомонному Аластеру, но очень сомневался, что само происхождение и воспитание позволит Валерии быть терпимой к нему, не просто находившему удовольствие – жаждавшему эпатировать. Аластеру ничего не стоило взвизгнуть и потребовать имя пластического хирурга, который сделал какой-нибудь почтенной матроне классные сиськи, чтобы тут же поспешить к другой почтенной женщине и торжественно вручить ей его. Ему ничего не стоило часами выяснять, где и у кого его жертва делала пластические операции и в каких аутлетах закупала себе реплики модных шмоток. Ему ничего не стоило обсуждать достоинства и недостатки новых наркотиков в присутствии какого-нибудь прокурора – и говнюк был нахален до такой степени, что у этого же прокурора выяснял, внесен ли этот наркотик в список запрещенных веществ или еще нет. Аластер был одной большой головной болью, он словно сознательно нарывался на неприятности, и Фабиан не хотел, чтобы этот говнюк стал яблоком раздора между ним и Валерией. Но если с эксцентричностью его поведения еще можно было смириться, если Фабиан допускал, что Валерия может оказаться достаточно выдержанной, чтобы не забиться в истерике даже после получаса знакомства с Аластером, то он очень сомневался, что ее либеральности будет достаточно, чтобы принять его откровенную, чувственную, почти карикатурную жеманность светского гомосексуала. Мнение старших Оппенгеймов его не интересовало: старик Армониа был не последним человеком в финансовом мире, и он все еще относился достаточно снисходительно к выходкам своего сына. Фабиану не хотелось строить отношения с Валерией в ущерб Аластеру; как выкрутиться, он пока не представлял. Поэтому он делал единственно возможное, пусть и неразумное: выжидал.