Факелы на зиккуратах

Фабиан начал охоту за квартирой месяца этак за четыре до начала трудовой деятельности. У него было два требования к квартире: престижный дом – и престижный район. Все остальное не имело значения: планировка, мебель, инфраструктура – мало ли для кого это было важным, но для него – несущественно. Фабиан жил с родителями на фронтире в дряхлом доме с неприлично высокими потолками и неприлично рассохшимися рамами; затем – ужасно огромная и многолюдная комната в дормиториуме своего легиона, затем – комнатка, похожая на склеп, так что он считал себя неприхотливым. Аластер, узнав об охоте, которую затевал Фабиан, обрадовался и начал предлагать невероятные варианты, которые подходили наркодилеру или порнозвезде, но будущему главе профильной группы консулата – ни с какой стороны. Будучи поставлен в известность, что Фабиан и к его заботе относится с подозрением и советы находит в лучшей степени спорными, Аластер обиделся, подулся целых две минуты и начал обзванивать знакомых на предмет надежного маклера, который был бы достоин сотрудничества с будущим первым консулом. Фабиан колебался между желанием растерзать гаденыша – и захохотать. Но он смог благочинно поблагодарить Аластера, когда тот отшвырнул коммуникатор, уронил голову ему на колени и трагично произнес: «Увы, эти идиоты не могут толком подобрать носки к своим костюмам, не то что квартиру великому и блистательному Равенсбургу». Поблагодарить и привычно погладить его волосы. – В четвертом центральном можно попытаться. Но и цены там очень центральные, – рассеянно бросил Аластер, довольно щурясь. – Я разведаю. – Отрешенно ответил Фабиан, глядя перед собой. Временами даже в компании Аластера можно было просто посмаковать молчание. Аластер нежился под рукой Фабиана, тот – перебирал пряди его волос и пребывал в странном медитативном состоянии, в котором мысли были неразличимы, эмоции – приглушены, прошлое и будущее – несущественны, настоящее – не существовало. Фабиану оставалось всего ничего, и он вступит в новый этап жизни, как бы пафосно это ни звучало. До этого он отвечал только за себя, а придется – за целый департамент. Велойч неожиданно предложил ему возглавить совет по поддержке фундаментальных наук, и Фабиан не менее неожиданно для него согласился. Этот совет был воссоздан около трех лет назад, его дела шли ни шатко ни валко,в консулате даже ходила шутка: «Если вы хотите поставить крест на своей карьере, позвольте вашему шефу перевести вас в этот совет». Велойч не обещал поддержку, но Фабиан на нее рассчитывал: если основательно взяться, то он может стать незаменимым в многих и многих проектах, которые Велойч с маниакальной настойчивостью начинал. Фабиан готовился к очередному нелегкому периоду в своей жизни – эка невидаль. В республике было бесконечное множество институтов прикладных наук, считай по пять дюжин в каждом регионе, крупные исследовательские центры числом менее двух десятков и очень много мелких. При попытке как-то структурировать их взаимодействие в отчаяние приходил не то что самый умный компьютер, но и ко всему, а особенно к бюрократии привычный человек. Институты прикладных наук были выведены из подчинения совета по образованию в магистрате, переподчинены региональным исполнительным властям, рефераты в муниципальных советах сотрудничали друг с другом – и не более. Эрик Велойч курировал межотраслевые наукоемкие проекты, охотно рассуждал о необходимости последовательного развития фундаментальных наук, но ограничивался словами, потому что на дела у него по объективным причинам не хватало ни времени, ни возможностей. Новый Первый Консул Гидеон Садукис был на вершине власти слишком недолго, но и его риторика сводилась к декларативным принципам, и не более. Будучи седьмым консулом, он куда более интересовался практическим воплощением футуристических концептов, а свою первую речь в качестве Первого Консула посвятил единству в обществе и семейным ценностям; причем и у него, и у остальных хватило сил не ухмыляться слишком откровенно, хотя переглядывались все очень усердно. Иными словами, все охотно признавались, что совет по поддержке фундаментальных наук необходим, сами фундаментальные науки являются краеугольным камнем эффективного развития техники и технологии – и никто ничего не делал. Совет по поддержке ФН тихо хирел, ученые уже не старели – дряхлели, и престижные всемирные премии раз за разом уплывали то за один, то за второй океан. Когда Константин Оппенгейм узнал о назначении Фабиана главой этого злосчастного совета, он был ошеломлен. Его крайнюю озабоченность заметила даже госпожа Оппенгейм. После некоторых колебаний Оппенгейм поделился с ней своими сомнениями насчет благоразумности решения Фабиана. После длительного молчания госпожа Оппенгейм решила, что членом транспортного совета при Оппенгейме мальчик всегда успеет стать, а вторая такая возможность сразу после Академии стать главой совета при Консулате выпадет едва ли. На что Оппенгейму было нечего возразить. Валерия предпочла хранить свое мнение при себе. Фабиан старался бывать в гостях у Оппенгеймов как можно реже. Как бы он ни старался, слишком редко бывать тоже не получалось: госпожа Оппенгейм находила его длительное отсутствие неприличным, господин Оппенгейм вынужден был с ней соглашаться, и это сказывалось на их профессиональных отношениях. Ссылки на невероятную занятость, на то, что Фабиану предстоит сдача государственных экзаменов – крайне сложное и изнурительное испытание, что помимо этого ему уже приходится вникать в деятельность совета, и свободного времени у Фабиана не просто мало, его практически нет, госпожу Оппенгейм не убеждали. Она считала, что пара часов в неделю, которую он мог бы выделить для ужина с семьей своей подруги, – это вполне допустимая жертва с его стороны. Константин Оппенгейм был вынужден соглашаться и с этим. Фабиана немало развлекала мысль о том, что Валерия была категорически непохожа ни на жесткую и бескомпромиссную мать, ни на инертного отца. И еще больше его развлекало наблюдение, что Оппенгейм предпочитал не конфликтовать со своей женой, но при этом был достаточно авторитарным руководителем. Словно два разных человека; муж Оппенгейм был зеркальной противоположностью магистра Оппенгейма. Счастьем было, что госпожа Оппенгейм позволяла за ужином говорить о делах, иначе каждая встреча в семейном кругу превращалась бы в катастрофу. Госпожа Оппенгейм смогла родить только одного ребенка, что, наверное, было для нее предметом бесконечных внутренних упреков – в первую очередь себе, а потом, рикошетом, и в адрес Валерии. Надо же, ждала мальчика, родилась девочка. Хотела изящное, очаровательное дитя – потому что модно и потому что сама была крупным, угрюмым ребенком, а получила длинную нескладную девчонку. Потом, одумавшись, решила сделать из Валерии светскую львицу, но та была слишком интровертом, чтобы из потуг мамаши Оппенгейм получилось что-то толковое. Госпожа Оппенгейм была не против заполучить через Валерию и удобного, ручного зятя, а на нее обратил внимание Фабиан, скользкий, своенравный тип. Он был амбициозным, что неплохо, и по мнению Оппенгейма, а с ним и многих других, очень способным, что еще лучше, но слишком себе на уме. Второй Оппенгейм в их семье был бы очень к месту, но счастье госпожи Оппенгейм ограничивалось ее супругом. Самым неприятным было, наверное, осознание того, что Фабиан, как бы ни хорош он был, как бы ни завидовали ей и Валерии многие и многие соратницы по цеху, оставался постоянным источником головной боли: мало того, что он был себе на уме, так еще и в Валерии поощрял это же своеволие. На тех же семейных ужинах, на которых настаивала госпожа Оппенгейм, она не могла не замечать, что Фабиан и Валерия обменивались понимающими взглядами и многозначительными улыбками, не могла особо противиться, когда Фабиан предлагал Валерии прогуляться, навестить друзей или что-то еще, не могла не понимать, что их знакомство не ограничивалось простыми прогулками, а скорее – наверняка – еще и сексом, и могла только надеяться если не на прагматизм Валерии, так на благоразумие Фабиана. И он мог гордиться своим благоразумием. Он стоически выносил госпожу Оппенгейм, которая пыталась утвердить свою власть и над ним, как над своим мужем и дочерью, по которому кругу обсуждал с Оппенгеймом все сплетни в консулате и магистрате, которые допустимо было смаковать с членами семьи и которые навязли в зубах, и с терпением, которым гордился, ждал того момента, когда можно было бы умыкнуть Валерию и отправиться куда-нибудь с целью хорошо провести время. Как и все люди, которых Фабиан знал, как Оппенгеймы, как он сам, Валерия была двулична. Это было неудивительно, более того, ее двуличность была для Валерии, наверное, вопросом выживания. Валерия усердно разыгрывала смирную и безвольную дочь на глазах у госпожи Оппенгейм, была более открыта с отцом, но и ему не позволяла видеть себя иную, которая очень привлекала Фабиана. Например, когда она выступала с докладом: Валерии требовалось время, чтобы справиться с волнением, но когда она наконец забывала о нем – тогда с увлечением рассказывала, с жаром спорила, упрямо отстаивала свое мнение. Потом, после выступления, она могла сидеть в уголке с трясущимися руками, и Фабиан находил ее реакцию не менее привлекательной. Она привлекала его и внешне – своим ростом, четкими, немного тяжелыми чертами лица, низкими мужскими бровями, умением глядеть прямо в глаза. Она нравилась Фабиану; более того – он был доволен Валерией. Но еще более он был доволен тем, что Валерия не вмешивалась в его жизнь. В отличие от ее матери, которая из пятых рук узнала, что Фабиан присматривает себе квартиру и потребовала, чтобы и Валерия участвовала в поисках. Пришлось убеждать скандальную тетку, что Валерия будет помогать ему в поисках их общего дома, а пока всего лишь будет гостьей в его квартире. В отличие от госпожи Оппенгейм, которая, потерпев поражение с квартирой, начала требовать от Фабиана определенности со свадьбой. Пришлось обещать, что свадьба будет непременно, как только он почуствует себя достаточно уверенно на своем посту. Оппенгейм выразительно поднял брови и выпятил нижнюю губу, всем своим видом говоря: хорошо бы это случилось в ближайшие двадцать лет. И о как восхитился Фабиан, когда Валерия, заметив мину своего отца и правильно истолковав ее, не зарыдала от отчаяния, а вредно ухмыльнулась и уткнулась в тарелку, чтобы скрыть эту ухмылку от матери. Фабиану доставляло удовольствие наблюдать за тем, как она меняется, расцветает – наверное, это было верное слово, чтобы охарактеризовать изменения, происходившие в ней. Валерия начинала интересоваться своей внешностью, модой, переставала сутулиться, даже молчала иначе, оказываясь рядом со своей матерью – не обреченно, а терпеливо. Она перестала вздрагивать и заливаться краской, когда Фабиан обнимал ее и прижимал к себе, когда чмокал ее в щеку. Наверное, не в ее природе было только умение быть в центре внимания: она предпочитала держаться в тени. И чем больше Фабиан осваивался в своей новой роли – неодинокого молодого человека, тем больше убеждался: наличие спутницы из хорошей семьи расценивалось как достоинство. Маниакально оберегающий свой статус холостяка Велойч – и тот одобряюще улыбался, когда Фабиан ссылался на встречу с Валерией, обещал прийти на прием не один или что-то другое. Фабиан время от времени вспоминал фантазии своих однокурсников о том, датировавшиеся семестром этак вторым-третьим, как они будут пить не просыхая не менее трех недель после окончания учебы и обретения вожделенного диплома. Или как пустятся во все тяжкие где-нибудь на Сейшельских островах, так, что оттуда в ужасе расползутся все черепахи, не иначе. Или... что угодно, фантазия у двадцатилетних юнцов была буйная, но ограниченная, ее хватало только на то, чтобы гипертрофировать знакомые им пороки, которых едва ли насчитывалось больше пяти-семи. Что-то подсказывало Фабиану, что тот же скучный Оппенгейм мог бы составить список раз этак в пятьдесят длинней. Но все равно: они, тогда двадцатилетние, уставшие от бесконечной зубрежки и погони за еще одним престижным местом для стажировки, за еще одной возможностью выделиться из массы таких же юных, привлекательных, самоуверенных, умных, но малоопытных молодых людей, мечтали о том блаженном времени, когда не будет этого, а будет передышка перед еще одной битвой. И вот – Академия осталась позади, и ни малейшего желания предаться всем и всяческим радостям жизни Фабиан не испытывал. Более того, он жаждал уединения. Садукис и Велойч с пониманием отнеслись к просьбе отсрочить вступление в должность на две недели, и Фабиан готовился провести их вдали от столицы. И даже вдали от Аластера – ото всех. Он поставил Валерию в известность как бы мимоходом, что позволил себе передышку перед началом работы. Она ожидаемо положила руку ему на предплечье и прижалась к нему, заглянула в глаза; Фабиан криво улыбнулся и потерся щекой о ее щеку. Наверное, нужно было пообещать ей обязательно взять с собой в следующий раз, но пока все кодексы чести в мире, угроза остракизма или что там еще не могли заставить его поделиться своими планами с ней, почему-то именно с ней. Фабиан всего лишь хотел съездить в тот гарнизон, в котором родился и вырос. Напомнить себе, как это было, вспомнить о родителях, возможно, убедиться, что его воспоминания все-таки верны. Аластер бы не понял его, но пришел в восторг, особенно если отвезти его туда, где погиб отец: едва ли бы что-то осталось от тех событий, наверняка же все отремонтировано либо отстроено заново, но сама мысль о кровавых событиях подейстовала бы на охочего до извращенных картинок Аластера предсказуемо, приведя в восторг. Валерия могла бы не понять его, но наверняка почувствовала бы что-то, понимающе молчала, ждала бы, когда Фабиан сможет рассказать ей хоть что-то, пояснить – поделиться, как знак высшего доверия, а к этому он был совсем не готов. Фабиан сам не понимал, что вынудило его решиться именно на такую передышку, но он был уверен: ему нужно провести это время именно так. Гарнизон находился на том же месте, а фронтир отодвинулся далеко на юг. Поэтому и гарнизон был сокращен в три раза, и поселок рядом с ним разросся до такой степени, что четыре года назад был признан городом. Социальные работники, которые определяли Фабиана в интернат, работали в местной школе, начальник гарнизона, который ходатайствовал о присвоению Фабиану статуса государственного сироты, был переведен в регион, а центр ИИ, в котором работала его мать, из одноэтажного барака превратился в четырехэтажное здание за высоким забором. Центр имени Хелены Фальк. Фабиану охотно предоставили возможность ознакомиться с ним изнутри, и он был –не восхищен. Удовлетворен, скорее, и при этом не мог не находить это забавным. Мать едва ли смогла бы стать руководителем этого центра, а смерть сделала ее местной иконой. Потом были бесконечные дни на берегу местного озера, которое тоже изменилось за четырнадцать лет. Тот пляж, на который Фабиан и его приятели-школьники бегали тогда, превратился в благопристойный городской. Пришлось искать места поукромней, довольствоваться небольшими полянками, берегом, поросшим травой, и странной, вязкой тишиной, в которой запутывались звуки, доносившиеся с пляжа. Озеро казалось мальчику Фабиану огромным, бесконечным, похожим на море, на котором и штормы случались и даже корабли ходили. А то, что лежало перед Фабианом-почти главой совета, было средних размеров лужей, по которой время от времени носились одно-двухместные катера; всякие посудины крупней были уже непропорционально, претенциозно большими. Фабиан навестил и дядю Равенсбурга, который был еще жив, развлекал себя очередным томом неизданных мемуаров, возмущался, что его, родственника героев Республики и Равенсбурга, между прочим, ваан Равенсбурга, не осыпают почестями и не приглашают служить на какой-нибудь почетной и необременительной должности где-то в центре. Дядя Равенсбург был стар, вроде безобиден и отвратительно скучен, даже несмотря на свой неуемный темперамент. За полтора часа, которые Фабиан провел в его берлоге, дядя ваан Равенсбург восемь раз вскакивал с проклятьями в адрес Консулата, пять раз обвинил ублюдочного Артемиса в том, что тот лишил его части наследства, и два раза Хелену Фальк в том, что она была шлюхой, жаждавшей выйти за Равенсбурга – любого из Равенсбургов. Фабиан не принял всерьез ни одно из этих обвинений, но выйдя, сказал себе: он видел своего дядю в последний раз. По возвращении в столицу Фабиан встретился с маклером, получил от него ключи и наконец остался один в своей новой квартире. Отчего-то она казалась ему неприлично огромной, хотя у того же Аластера хоромы были на порядок больше; в укромных апартаментах, в которых в свое время требовал от него чего-то Альбрих, а теперь пестовал свою значимость Гидеон Садукис, гостиная была больше, чем вся квартира Фабиана . А здесь если праздновать какой-нибудь юбилейный день рождения или лотерейный выигрыш талеров этак в пятьсот миллионов, то больше двадцати человек не пригласишь. Хотя даже такое количество гостей казалось Фабиану запредельным – это была его квартира, и сама мысль о том, чтобы терпеть в ней всякий сброд, казалась ему просто отвратительной. Валерия была рада его видеть. Даже не так: она была счастлива. Она улыбалась, льнула к нему, пыталась одновременно рассказать о том, что произошло с ней за эти двенадцать дней, и выспросить в мельчайших подробностях, как Фабиан расценивает поездку. Фабиан смеялся, подшучивал над ней и ограничивался самыми общими фразами. В самом деле, не говорить же ей, что ему повезло вырваться из той дыры, и не в последнюю очередь за счет родителей, точней, за счет их смертей. Такие циничные признания едва ли способствовали бы ее восторгам. Чтобы отвлечь и себя, и ее от невеселых дум, Фабиан предложил ей показать его новую квартиру. Фабиан открыл дверь приглашающим жестом и простер руку перед Валерией. Она сделала шутливый книксен и вошла, замерла отчего-то в полуметре у порога и начала осматривать комнату. Фабиан закрыл дверь и обнял ее. – Ну? Что думает моя леди? – спросил он. – Я отчего-то думала, что она будет... – Валерия замялась. Фабиан неторопливо целовал ее шею, дожидаясь ответа. – Значительней, наверное. Он поднял голову и заглянул ей в лицо. Валерия отвела глаза. Фабиан хмыкнул и осмотрелся. – На какие шиши, Лери? – беззаботно спросил он. – Нет, конечно, у меня есть кубышка с талерами, но зачем? – Но... – снова замялась она. Фабиан был готов тряхнуть ее, чтобы она отучалась от этой своей стеснительности. Начала говорить – говори, черт побери. – Ну? – жестко произнес он. Прозвучало слишком похоже на приказ. – Она не рассчитана на двоих людей, – пробормотала Валерия, избегая смотреть на него. – Конечно. – Фабиан прижал ее и драматично вздохнул. – Она рассчитана на меня одного. Мы уже говорили об этом, Лери. Я начинаю работать, и мне меньше всего хочется приходить домой, злиться от своих неудач, беспомощности и чего еще и срывать свое зло на тебе. Если, конечно, я вообще буду приходить домой, а не приползать, милая Лери. Папа тебе не рассказывал, что за болото мне предстоит облагородить? Вот видишь. Да и тебе не нужно впрягаться в это ярмо. У тебя должна быть возможность отучиться, начать работать, и не отвлекаться на несущественное. Года через два можно будет подумать о том, чтобы съехаться. Или ты против? – Это очень щедро с твоей стороны, – помедлив, ответила Валерия. – Очень, очень щедро. – Какое гадкое слово, – поморщился Фабиан. – Тебе не кажется? Это рациональное предложение, не более, при чем тут щедрость? – Нет, Фабиан, – она развернулась к нему. – Мама считает, что мы должны пожениться, потому что – потому что должны. Мои подруги стремятся к тому, чтобы побыстрей оказаться замужем, еще и меня уговаривают. Я себя дурой чувствую. – Лери, дорогая, – успокаивающе произнес Фабиан. – Моя мать вышла замуж за отца в двадцать восемь лет. Я родился через четыре года. Я, кажется, рассказывал тебе о том, что она из себя представляла. Сильная женщина. И их таких было много на фронтире. Мне было бы куда приятней обрести в тебе достойную партнершу, а не красивую куколку. Валерия положила голову ему на плечо. – Звучит вдохновляюще, – кисло оценила она. Фабиан засмеялся. – Я отчетливо слышу это по твоему голосу, – весело сказал он, поглаживая ее по спине. – Не хочешь осмотреть всю квартиру? Или предпочитаешь прозябать на пороге? Я пока сделаю кофе. Валерия отстранилась, задержалась рядом с ним и улыбнулась. Фабиан поцеловал ее в щеку. Он делал кофе, но слова Валерии не отпускали его. От него уже сейчас ждут свадьбы. Счастье, что Валерия, кажется, была не против стать ему союзником. Сам Фабиан отлично понимал выгоды, которые сулил ему брак, да даже в плане имиджа. Но сейчас? Мир медленно, но верно сходит с ума. Ладно бы в начале четвертого десятка, это было бы объяснимо, но он только-только перевалил за половину третьего десятка, куда спешить? – Квартира хорошая, и место просто отличное. Тебе отсюда всего ничего до работы, да? – сказала Валерия, усаживаясь за стол. – Скорей, три раза по всего ничего и еще сто метров пешком, – ухмыльнулся Фабиан, ставя перед ней чашку и коротко целуя в губы. Валерия любовалась им. – Ваш кофе, миледи. Он стынет. Валерия улыбнулась и опустила глаза. Она задумчиво водила пальцами по чашке. – Кстати, до тебя отсюда что-то около семи раз по «всего ничего», – мирно добавил Фабиан. – Ты не думала съехать от родителей? Сняла бы квартирку рядом с Академией, было бы еще ближе. – На целое одно «всего ничего», – засмеялась она, но через секунду осеклась. – Не знаю. Родители могут не одобрить. – Разумеется, – охотно согласился Фабиан. – И? Он внимательно смотрел на Валерию; она поежилась под его тяжелым взглядом, но затем неуловимо изменилась – чуть расправились плечи, чуть поднялся подбородок, и заблестели глаза. Свой первый рабочий день Фабиан начал с совещания Консулата. Гидеон Садукис представил его, пожелал успехов на поприще, которое Фабиан выбрал, Велойч счел нужным добавить пару лестных слов и тоже пожелать успехов, и о нем забыли. Как бы забыли. Время от времени Фабиан ловил на себе очередной любопытный взгляд, и изредка ему казалось, что присутствовавшие шептались о нем. Эка невидаль, разумеется. А Велойч смотрел на него, словно готовил пакость. Садукис объявил, что повестка дня исчерпана, все остальные вопросы могут быть решены в рабочем порядке, и поинтересовался, есть ли у присутствующих вопросы. – Если позволите, господин Первый Консул, – мягко произнес Велойч. Остальные замерли. Садукис, явно ожидавший подвоха от Велойча, осторожно произнес: – Разумеется, Эрик. – Мне бы хотелось поинтересоваться у нашего молодого коллеги о его представлениях по работе совета, – все тем же мягким голосом продолжил Велойч, и Фабиану захотелось встать и зааплодировать, настолько пропитаны ядом были его слова. Велойч все-таки был великолепным актером. И: он был опасным противником. Тишина усугубилась. Фабиан перевел взгляд с Велойча на Садукиса. Тот посмотрел на него. – Советнику Равенсбургу был доверен ответственный пост в совете с очень сложной судьбой. – Пояснил Велойч, глядя на Фабиана и ухмыляясь. – Разумеется, мы не сомневаемся, что он обладает достаточными способностями и энтузиазмом. Но хотелось бы все-таки убедиться в его компетентности. Фабиан с трудом удерживал улыбку. Велойч прищурился – недовольно, насколько можно было судить. – Обяжите нас, коллега, – одобряюще улыбнулся Садукис, обращаясь к Фабиану. – С удовольствием, – вежливо ответил Фабиан, демонстративно неторопливо выбрал команды на своем коммуникаторе и обратился к Садукису: – Вы позволите воспользоваться проектором? Велойч заглянул в гости к Фабиану в конце второй недели. – По-дружески, – невозмутимо пояснил он, замирая на пороге его кабинета. – Надеюсь, ты не против, что я без приглашения. Рассчитывать на приглашение в восемь вечера, да еще в рабочий кабинет – забавная логика. Фабиан откинулся на спинку кресла за рабочим столом, улыбнулся, встал. – Напротив. Я рад, господин Велойч, – вежливо сказал он и встал. – Кофе? – Эрик, – небрежно взмахнул рукой Велойч – совершенно женским жестом, отчего-то показалось ему. Но само слово заставило Фабиана замереть на секунду. – Эрик, – отозвался он. Велойч сел в кресло рядом с небольшим журнальным столиком, осмотрелся. – Ты не очень много здесь изменил, – отметил он. – Бюджет не позволяет изменять много, – безразлично отозвался Фабиан. – Мы будем вести задушевные беседы, или мне будет позволено задать вам пару вопросов по работе? – Тебе, – поправил его Велойч. Фабиан молчал, делая кофе, молчал, и ставя чашку перед Велойчем. Усевшись напротив, устроившись поудобней, сложив руки на колене, он ровно повторил: – Мы будем сплетничать, или я могу задать тебе пару вопросов по работе? – Мы можем совместить, – широко улыбнулся Велойч. И Фабиан проникся уверенностью: кокетничает, сволочь, то ли не желает укрощать «даму Летицию», то ли сознательно дает ей волю. Скорее второе, решил он и двусмысленно улыбнулся. Эрик Велойч включил Фабиана в состав исполнительного совета все того же плавающего города. «Ты его уже знаешь от и до, осталось немного глубже изучить документацию, и глядишь, проект возглавишь», – хладнокровно пояснил он. На резонный вопрос Фабиана: зачем это ему, – Велойч не счел нужным ответить. Пожал плечами и ухмыльнулся. Проект все никак не переходил из стадии экспериментальной в стадию производственную, но уже начинал приносить доход. А самое главное: именно в этом проекте была бездна возможностей для самых разных ученых, что, наверное, как-то оправдывало решение Велойча. Иными словами: или Фабиан выплывет, и Велойч с гордостью скажет – мой ставленник. Или Фабиан потонет, и Велойч тяжело вздохнет: а так хорошо начинал. В любом случае, в свою первую командировку советник Равенсбург отправился именно в плавающий город, который – странное дело – все еще ограничивался амбициозной аббревиатурой в качестве названия: ПГ/001. В том, что Консулат рассчитывал на такое количество ПГ – более ста, Фабиан очень сомневался. Проект может оказаться выгодным, но не раньше чем через два столетия, пока же он был жутко дорогостоящим, громоздким, скорее проектом престижа, чем экономически целесообразным и таким уж необходимым с точки зрения демографической. А ведь студент Равенсбург, отбывший на нем не одну практику, восхищался дерзостью его организаторов, со страстностью неофита спорил со скептиками и размахивал доступными общественности цифрами, чтобы показать: есть смысл в таких городах, есть! Это было еще одним путешествием в прошлое. Вот эта взлетная площадка тогда была на треть меньше; вон того причала не было, покрытие немного износилось и потускнело. Не все считали необходимым носить форменную одежду с логотипом плавающего города, и настроение было таким будничным, что ли. Ну да, город-амфибия. Ну да, невероятно. Ну да, фантастично. Кстати, в третьем корпусе отсек снова протекает, требуется бригада техников. Садки с рыбой следует чистить. Кстати, чьи это собаки опять сцепились? И котов развелось немерено. Второй корпус пора ставить на капремонт. Кстати, дополнительный корпус по добыче минералов из морской воды можно ставить на причал рядом с седьмым, но только если там разместить еще пару блоков солнечных батарей. Все эти сводки были невероятно рутинными, удручающе скучными, и на это следовало обратить внимание журналистов: город живет обычной жизнью, а значит, у него есть будущее. В качестве сопровождающего к Фабиану был приставлен инженер-экономист Карел Зайкаускас. Он работал в ПГ третий год и все еще рассказывал о нем с горящими глазами. Это развлекало Фабиана: экономист-мечтатель, что может быть забавней. Но Зайкаускас знал свое дело, знал город как свои пять пальцев и чуть ли не каждого обитателя в лицо. А еще он был не дурак выпить, сально пошутить и подмигнуть так, что начинали звенеть яйца. Когда по окончании командировки Фабиан шел к самолету, Зайкаускас провожал его до самого люка. – Ты больше не объявишься тут? – тихо спросил он, держась за поручень так, что кожа на костяшках побелела. Фабиан поставил ногу на ступеньку и задумчиво смотрел на обшивку самолета. – Скорее да, чем нет. – Отстраненно ответил он. – Работа, все такое. – Я мог бы приехать как-нибудь в столицу, – выдавил Зайкаускас. Фабиан повернулся к нему и вежливо ответил: – Охотно. Зайкаускас хлопнул ладонью по поручню и протянул ему руку. – Хорошего пути, господин советник. Фабиан пожал ее и не спешил отпускать. – Счастливо оставаться, – тихо ответил он. Валерия была рада его видеть; ей не терпелось похвастаться своей квартирой, успешно сданными экзаменами и просто наконец побыть с ним. Фабиан слушал ее, улыбался, подшучивал – и скучал.