А если повернуть скорпиона?

      Кристина проснулась как от толчка. Она лежала на кровати в своей комнате, укутанная заботливо одеялом. Камин почти погас, угли в нем едва теплились, лампы не горели, и Кристина справедливо предположила, что еще очень рано. Отсутствие окон было ее нелюбимой частью дома Эрика. Как он может так долго жить без света? Не видеть утреннего солнца? Неужели лишь ради того, чтобы не видеть людей, он готов жить здесь, во мраке?       Кристина прикрыла свои голубые глаза и попыталась вспомнить, как оказалась тут. Кажется, она очень давно ничего не ела и не пила... и голова закружилась, она ослабла, а дальше – темнота. Нет, там был еще проблеск, когда она летела куда-то. Наверное, это Эрик отнес ее в кровать, как относил папа в те далекие годы, когда Кристине было только пять лет.       Это отец привел ее сюда.       Пусть и косвенно.       Кристина наслаждалась мягкостью простыней и теплом одеяла и, открыв глаза, задумчиво смотрела в потолок. Он был неожиданно высоко, отчего у Кристины сложилось впечатление, что Эрик боялся низких потолков и того, как здесь давят стены – с натиском, словно сжимая в каменном мешке...       Девушка перевернулась на бок и только сейчас в тишине комнаты уловила мерное дыхание, шедшее откуда-то снизу.       Эрик спал возле ее кровати, свернувшись калачиком на ковре. Совсем как ребенок...       Кристина покачала головой. Почему он остался? Почему уснул на полу, не пожелав даже сесть в кресло? В комнате становилось прохладно, по мере того, как Кристина просыпалась и сгоняла тяжесть сна.       Он сторожил ее сон как верный пес до тех пор, пока чары Морфея не сковали его.       Кристина осторожно спустила ноги с кровати на другую сторону. Босиком она подошла к Эрику и присела рядом. Он спал в маске. Те две недели, когда он ходил без маски, канули в небытие, теперь он снова не позволял ей видеть его лицо, но Кристина и не настаивала. На самом деле, это было палкой о двух концах. Потребовать снять маску – получить тираду о том, что он не может ей верить; оставить как есть – видеть, как он мучается из-за ее отношения к нему.       Мужчина спал на боку, подложив худую и бледную руку под голову.       Девушка осторожно коснулась его ледяных пальцев. Эрик не проснулся. Кристина посидела так недолго и встала, будучи не в силах более сохранять неподвижность. Девушка хотела уже уйти, но что-то внутри активно запротестовало. Послушавшись совета сердца, она сняла с кровати одеяло и укрыла жениха.       А потом она тихонько вышла из своей комнаты, надев туфельки.       Кристина ощущала острый голод, и, как правильно сказал Эрик, ей следовало бы съесть хоть что-то. Глупо отказывать себе в пище. Так же глупо, как странно ей сейчас укрывать его одеялом.       Девушка направилась, максимально тихо ступая по коридору, на кухню. Она заходила туда очень и очень редко, раза два или три за всю жизнь у Эрика.       Кухня была весьма просторной, на однотонных стенах, оклеенных дешевыми бежевыми обоями, были прикручены светильники. Всего их было четыре: два на стене, возле которой был расположен стол, и два на другой, около которой находилась раковина. Кристина зажгла их все по очереди, лишний раз изучая обстановку. Мебель вся была недорогой, если не сказать дешевой, но все же качественной. Возле большого квадратного стола стояли два стула с низкой спинкой, на одном лежала газета «Эпок» трехдневной давности, а другой был хранилищем полотенец и чистого белья. Улыбка невольно коснулась губ Кристины. Эта неряшливость Эрика располагала к нему, пожалуй, едва ли не сильнее его гениальности. В этом чувствовался настоящий Эрик, человек, а не призрак.       Несколько закрытых шкафов, печь, шкафчик с полками, заполненными всевозможными банками и коробками. Кристина ощутила острую потребность разобрать их все, полагая, что много что можно выбросить. Но она не решилась на столь радикальные действия. Эрику это не понравится.       Напольные часы, тихонько тикающие в углу; начищенные кастрюли и ковшики, висящие на крючках; оставленные книги и незакрытые банки, выдающие высшую степень неаккуратности. Но Кристина все равно улыбалась.       Девушка занялась приготовлением завтрака. Напольные часы показывали шесть утра. Она не издавала ни единого звука, стараясь не громыхать сковородой и не будить Эрика. Разбить яйца, вылить их на сковороду, смешать с пряностями, помидорами и измельчить сыр... Такие изученные действия. Иногда отец заставлял маленькую Кристину саму готовить целый день, утверждая, что в этой непредсказуемой жизни может случиться что угодно. Как же он был прав!       Оставив жениху его порцию яичницы, Кристина тихо вышла с кухни. Она прошла в гостиную. Тут царил хаос. Стопка книг у камина, какие-то бумаги на полу, арфа выдвинута из угла... На кресле была небрежно брошена связка ключей, и Кристина осторожно взяла ее в руки. В эту минуту она не думала ни о чем больше. В ее руках были ключи к свободе, ключи, что открывали ей все двери, ключи, что вели наверх. Кристина готова была кричать от радости.       Девушка поспешно метнулась к выходу из дома Эрика, забрав ключи и отворив дверь с их помощью. Замок щелкнул, и она поспешно побежала в сторону предполагаемого выхода, путаясь в платье, не предназначенном для таких экспериментов.       Тишина давила на уши. Кристина была слишком глубоко под землей, тут не было ни рабочих, ни кочегаров. Девушка могла бы показаться им призраком, тенью, неясным видением – чем угодно, но только не пропавшей Кристиной Даае, примадонной Парижской Оперы. Она поморщилась при этой мысли, но упрямо продолжала искать выход из лабиринта подвалов.       Она чувствовала себя красавицей, бродящей по лабиринтам замка чудовища. Только вот красавица была прекрасна не только телом, но и душой. А она, Кристина, не такая. Она несовершенная. Лгунья. Притворщица. Обманщица. Предательница. Эгоистка. Неблагодарная ученица.       Кристина знала все свои недостатки, но знала и то, что не сможет их так просто исправить. Наверное, существуют люди, которые могут себя изменить. Но девушка придерживалась одной из самых правильных мыслей профессора Валериуса.       Можно научить птицу ползать, но нельзя научить червя летать.       Существует порог человеческих способностей. Она, Кристина, не способна не быть бессердечной. Но она легко может опуститься еще ниже... и стать едва ли не ничтожеством.       Эрик же не замечал ее недостатков. Его упреки были скорее стоном раненого зверя, чем реальными упреками. Он умолял ее, он кидал к ее ногам целый мир, а она не была в силах принять его. Кристина мечтала, чтобы он подарил ей что-нибудь небольшое, но этот подарок был бы выдан лично в руки. Это было ее единственной мечтой, и от нее Кристине не удавалось избавиться. Она не хотела быть богиней.       Не хотела быть его ангелом.       Она просто человек.       И Кристина знала, что сейчас она снова предает Эрика. Но все равно она стремилась к свету, потому что чувствовала себя ребенком, ребенком, неспособным помочь учителю.       Узкий коридор уводил вниз, хоть и должен был вести наверх, и лампы на каменных стенах гасли одна за другой, отчего у Кристины сжималось сердце, и страх накатывал липкими волнами, заползая змеями в ее сердце.       Если бы она могла действительно помочь Эрику... но она умеет лишь ранить, лишь причинять новую боль. И эта боль – настоящий нож, что она вкручивает в свое сердце. Кристина не может видеть его боль. Больше не может.       Кристина сделала еще пару шагов по темным коридорам и начала подниматься по расшатанной деревянной лестнице. Неожиданно раздался треск, и нога девушки провалилась в ступеньку.       И тут погасла последняя лампа совсем рядом.