А если повернуть скорпиона?

      Кристина тщетно пыталась выбраться. Нога ее застряла в глубокой деревяшке слишком крепко, и вдобавок Кристина ощущала, как какая-то острая щепка распорола чулок и впилась в ногу. Кровь стекала по ее ноге теплыми струйками, что почему-то неприятно холодили кожу. Боль постепенно нарастала, становясь все более невыносимой. Кристина зря пыталась цепляться пальцами за верхнюю ступеньку – та с треском провалилась вниз, и девушка едва сумела вытащить щепки из рук, теперь тоже исцарапанных.       В голове царил хаос. Стыд, страх, паника – все смешалось воедино, в жуткую паутину, подобную паутинам, что плетут тарантулы, только куда страшнее. Кристина билась в этих сетях, отчаянно пытаясь вырваться, но ее попытки были ничтожны, ведь ни одно насекомое не было в силах порвать свои путы. Ее никто не найдет тут, она определенно заблудилась. И кто мог оставить тут лишь жалкие керосиновые лампы, едва горящие и почти сразу же подведшие ее?       Она решила не биться более. Рано или поздно она умрет тут. Эрик не найдет ее, скорее всего, ему и не придет в голову поискать ее здесь... он помчится наверх, потому что решит, что она знала дорогу и выбралась туда, в Оперу...       Никто не забредет сюда, она одна.       Кристина ощутила, как по лицу струятся слезы. Кровь ссыхалась неприятной корочкой, болезненно ломавшейся при попытке двинуться. Страх преобладал над самообладанием. Тишина продолжала давить на уши, тяжелая, вязкая, как болото, тишина с каким-то послевкусием, тишина совершенно непонятная...       Девушка закричала бы, но крик был не в силах вырваться из ее уст. Она совсем одна, одна здесь, в самой дальней точке подземелий, и ее никто не найдет...       Она не знала, сколько прошло времени, она даже, кажется, успела задремать, с трудом положив голову на руки, а руки, в свою очередь, на непрочные дальние остатки верхней ступеньки, но только яркий свет ударил по ее глазам.       – О, Кристина... – послышался тихий шепот над ее ухом. Она распахнула глаза. Радость всколыхнулась в душе при виде Эрика. Он нашел ее! Нашел! Нашел! Вопреки здравому смыслу!       – Эрик, я... – слов не было, была лишь боль. Эрик осторожно опустился к ее ногам и голыми руками принялся ломать непрочную древесину вокруг ее несчастной ноги. Ему понадобилось немало времени, но Кристина лишь молилась, чтобы ему не было снова больно из-за нее. Нет. Только не это. Только не новая боль.       Он осторожно вытащил из ее ноги пару крупных и острых щепок. Чулки и впрямь были окровавлены. Мужчина помог ей вытащить ногу, теперь уже окончательно, и нежно поддерживал ее, пока она пыталась снова ходить. Но почему-то боль не утихала. Кристина с трудом вообще понимала, что Эрик прикасается к ней, что он ласково и нежно возится с ней...       – Мне больно, – наконец произнесла девушка, глядя в пол.       – Простите, Кристина, но мне не вытащить все занозы здесь. Вы совсем не можете идти?       Эрик выглядел несчастным, более того, виноватым, и это добило бы Кристину в любой другой день, но не сегодня.       Почему он проявляет слабость тогда, когда она хочет его силы? И наоборот, почему он гасит в себе нежность, когда ей так хочется быть самостоятельной, почему в такие минуты он так давит на нее?       – Мне больно, – вновь повторила Кристина, чувствуя себя попугаем, не способным даже высказывать какие-либо мысли. В ней сейчас говорил ребенок, и она не вполне отдавала себе отчет в том, что происходит с ней. – Мне больно...       Он пришел в странно раздраженное состояние.       – Вы сами виновны в этой боли. Но вы же плохая девочка, ведь да, маленькая Кристина, вы не можете сидеть дома, вам нужно пытаться вылезти прочь... – в голосе мужчины послышалось раздражение, уже переходящее в злость и досаду. – Эрик искал вас четыре часа, и все это время он думал лишь о вас, а вы... вы сами полезли сюда! Кто дал вам право трогать вещи Эрика? Это только его вещи!       Он сложил худые, маниакально подрагивающие руки на груди. Кристина опиралась на стену и смотрела в пол, как пристыженный ребенок. Гнев Эрика был обоснован. Но он зашел слишком далеко. По крайней мере, сейчас. Он словно бы не контролировал себя, забыв о ее боли и страхе.       – Лживая девчонка! Маленькая дрянь! Вы хотели убежать, вы боитесь Эрика, вы не любите его! – это были уже ругательства, смешанные с яростью. – Вы... вы... вы... вы мне ненавистны, я ненавижу тот день, когда увидел вас, такую красивую, такую милую, такую искреннюю, способную даровать мне все или отнять остатки моей жизни лишь движением руки, одним лишь словом... о, как я люблю вас, как ненавижу! Вы тот чертов дамоклов меч, что висит над моей головой, и я вижу свой конец. Я умираю у ваших ног, умираю, а вы лишь смеетесь! Почему, почему, почему вы не можете не быть эгоистичной и беззаботной?       Кристина покачала головой. Это был стон отчаяния, стон, от которого у нее перехватило дыхание. Ненависть и любовь. И это все для нее, ей одной... боль словно притупилась, и девушка сделала несколько неуверенных шагов по проходу к Эрику.       – Я хочу отдать вам ключи, – тихо сказала девушка, дрожащими пальцами протягивая Эрику мешочек. Мужчина осторожно коснулся ее руки. Кристина вздрогнула и едва ли не отдернула свою.       – Оставьте себе. Мне ни к чему они, у меня есть копии, или, вернее, более полный набор. Вы же полновластная хозяйка моего сердца и моего театра. Вы – дитя сцены, вы – моя примадонна, моя звезда, мой ангел... я лично помогу вам вернуться, я сделаю все, чего вы бы ни пожелали. Я брошу к вашим ногам все: цветы, драгоценности, дорогие наряды, известные роли, – все, что могу дать. Я выведу вас наверх, я позволю вам видеть солнечный свет, нежиться в нем столько, сколько вы захотите, но молю, станьте моей, станьте навсегда... я не могу больше сомневаться в вашей преданности мне, вашему учителю, вашему первому поклоннику, тому, кто готов отдать жизнь за вас...       Кристина побледнела. Его слова воскресили в ней ту бурю чувств, что она испытывала до того момента, когда увидела его лицо, сейчас скрытое под черным шелком. Девушка ощутила вновь его силу и желание. Эрик заставил ее вновь сомневаться в себе. Его чувства слишком сильны для нее. Она не может так любить. Нужна хоть симпатия, хоть легкая влюбленность, а она не видит ее, когда начинает думать об Эрике. Но почему же так бьется сердце сейчас? Почему перед глазами эта пелена чувств, почему кровь то приливает к щекам, но, напротив, лишает их жизни? Почему дрожит голос?       – Я выйду замуж за человека, а не за... – начала девушка, но Эрик прервал ее.       – Не за монстра? – в голосе звучал льдом стали яд.       – Не за богатства и подарки! Вы обещали мне время, обещали дать мне разобраться! Пожалуйста, давайте мы вернемся домой. Я так устала... вдобавок, мне очень больно идти.       Эрик замер.       – Вы назвали мой дом вашим?       Кристина взглянула ему в золотистые глаза впервые за долгое время. И отчаяние в них было слишком говорящим. Это было отчаяние человека, а не монстра. Человека. Эрика.       – И готова повторить это еще много раз, – прошептала она, удивившись самой себе.       – Вы позволите Эрику понести вас? Он бы не предложил этого, но ваша нога... – смутившись, произнес мужчина, не глядя на нее. Кристина улыбнулась.       – Если вы не сильно устанете, то я с радостью.       Он подхватил ее, осторожно прижимая к себе. Кристина положила голову ему на плечо и закрыла глаза, не заметив, как Эрик подавил тихий стон.