А если повернуть скорпиона?

      Он исчез. Исчез, как будто его не было. Кристина не слышала его музыки, не видела его высокой и худой фигуры, не могла почувствовать его присутствие и тяжелый взгляд... Девушка была заперта в этих стенах, поймана в силки суровой реальности... и почему-то Кристине было больно от отсутствия ненавистного жениха. Он исчез в тот проклятый день, когда она провалилась в ту чертову ступеньку и повредила ногу — не сильно, но достаточно для того, чтобы девушка хромала несколько дней. Он даже не помог ей вытащить занозы и обработать повреждения. Нет-нет, это было просто немыслимо для него! Эрик просто исчез.       Он даже не оставил ей записки, хоть нескольких слов, что могли бы лишить ее тревог. Нет, нет, он исчез, и это было даже нечестно.       Эрика не было вторую неделю. Он, очевидно, считал, что оставлять ее одну на такой срок — милое дело. Кристина поначалу радовалась, но чем дальше, тем тяжелее было ее сердцу, тем тяжелее было девушке переносить одиночество. Стены смыкались мешком, заставляя ее задыхаться и дрожать от отчаяния. Кристину обуревали незнакомые прежде чувства.       Одиночество, надломленная тоска, вина, горечь... все это сливалось в совершенно безумную гамму эмоций и ощущений, от которой Кристине становилось все хуже и хуже. Она металась, запертая в своих мыслях.       Что, если она причинила ему еще большую боль своим поступком? Что, если он ей небезразличен? Что, если она все-таки может видеть в нем человека?       Сколько можно врать самой себе?       Сколько можно скрывать от самой себя истину?       Ему было не менее одиноко, так за что он мучает ее? Знает ли Эрик, как гнетет ее вся эта действительность? Как она хочет вернуться к привычной жизни?       Кристина в очередной раз прошлась по дому, поправляя вещи, смахивая несуществующую пыль. Еды оставалось уже немного, еще немного, и она будет вынуждена искать выход из его подземелий. И кто знает, удастся ли ей выбраться наверх, и не умрет ли она где-то внизу.       В последнее время она стала довольно много рисовать. Вот и сейчас она присела за мольберт. Кристина не могла сказать, что она умела хорошо рисовать, но руки ее против воли рассудка отображали в красках все ее странные мысли.       Черные фигуры, набросанные лишь чертами, но весьма узнаваемые: Эрик и Рауль. Первый был высок и худ, второй же уступал ему в росте и был прописан более небрежно. На втором листе были яркие, словно светящиеся изнутри, клавиши пианино, залитые кровью. Кристина прекрасно знала, чьи музыкальные пальцы должны были быть запечатлены тут же, но у нее не было опыта в рисовании рук. На третьем листке был набросан силуэт мужчины, склонившегося над девушкой в свадебном платье. В этой девушке угадывалась сама Кристина, но вместо лица у нее была яркая маскарадная маска, видимо, взятая у Арлекина. На еще одной акварели была набросана черная маска, украшенная мелкими полевыми цветочками, проросшими вокруг маски повсеместно. Кристина почему-то часто представляла эту картину: черный шелк, как выступление против природы, и цветы... но не яркие, не крупные, а какие-то домашние, удивительно нежные. Кристина почему-то представила Эрика, возящегося с цветами, и губы ее тронула застенчивая улыбка.       Она занялась новой работой. Краски ложились на бумагу неожиданно легко, смешиваясь в нужные цвета так же просто, как вечером карандаш, которым она набрасывала непонятные контуры. Тогда непонятные, теперь при движении ее кисти они невольно обретали рельефность и реальность.       Кристина думала об Эрике, как это делала всегда, когда позволяла своим мыслям парить и уноситься в свободный полет. Девушка мрачнела при одной мысли о навязанном браке. И мысли обращались к Раулю. Он дарил ей тепло, дарил уют, и Кристина не могла представить свой брак не с ним. Если бы она могла... если бы могла! Но где искать Рауля? Как уйти от Эрика? Можно ли вообще уйти от него? Насколько сильно его желание обладать ею? Хочет ли он, чтобы она отдалась ему? Хочет ли ее тепла?       Как может он жить так — в плену мрака, в тишине, что давно не несет покоя? Думал ли он, что ему будет так легче? Это бред, бред! Как бы не утомили его люди, он не может просто так взять и запереться в четырех стенах! Будь он рядом, Кристина, несомненно, попыталась выразить свое расположение, но он был так далеко... а если что-то случилось?       Ее воображение услужливо нарисовало изломанное тело Эрика, лежащее на яркой траве в окружении полевых цветов. В руках этот Эрик сжимал розу, и белые лепестки ее были бурыми от крови.       Ей стало страшно.       Он ей небезразличен. И одна эта ужасная мысль доказывает степень ее страха. С ним может случиться все что угодно. Эрик слишком любил ее, чтобы просто так оставить. Эрик, Эрик, Эрик...       Руки набрасывали на листе контуры цветка, и Кристина не могла поверить, что ее движения – единственные признаки жизни в этой квартире. Нет... бред, бред. Рано или поздно ее жених вернется, и Кристина больше всего будет желать скрыться с его глаз. А пока же она хочет оказаться рядом с ним.       Кристина почему-то представила, как Эрик кладет руки ей на плечи, робко и несмело, и касается осторожно губами ее уха. Она не испытала мысленного отвращения, хоть его лицо и вызывало неприятное ощущение, но оно шло фоном, и посему Кристину не сильно тревожило. Нет, напротив, она была отнюдь не против. Ей было приятно, что он хоть в этой фантазии позволяет себе быть мужчиной.       Кристина мягко обвела лепесток. Это была засохшая роза, сморщенная, запачканная черными пятнышками... и девушка представила, как сама увядает здесь, ожидая Эрика. Засушенная роза, уже не прекрасная, но еще хранящая аромат прошлого...       Она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы услышать шаги.       – Вот как вы видите свое будущее, Кристина? Роза, засушенная в угоду минутной прихоти? Пленница тьмы?       Девушка резко повернулась, словно бы ее мир грез рассыпался на осколки. Так бывает всегда, когда случается что-то, чего очень долго ждешь, но происходит все не так, как воображаешь. Словно бы мечты рассыпаются в пыль, мельчайшую пыль, какая бывает, если коснуться засушенных цветов слишком неосторожно... Можно ли засушить мечты? Можно ли превратить их в недолговечное подобие их самих?       И значит ли это вообще сейчас что-нибудь?       Когда она может слышать его голос, такой родной, такой успокаивающий, словно бы возвращающий ее на полгода назад, в покой и безмятежность...       Эрик стоял прямо за ее спиной в полном облачении: черная маска, мокрый плащ и черный зонт...       – Там дождь? – с каким-то придыханием произнесла Кристина. Эрик напряженно следил за ней. Девушка встала и осторожно коснулась его руки. Мужчина дернулся и отдернул свою, скрестив руки на груди.       – Да, и я хочу поскорее пройти к камину в гостиную. Кристина, я надеюсь, что вы составите мне сегодня компанию.       – Вы не составляли ее мне почти две недели.       Она сложила акварели в папку, чтобы он не увидел ее мыслей. Но Эрик и без этого мог, казалось, легко понимать веяния ее души. Он приблизился, наблюдая за ней, за ее робкими движениями, за ее страхами, кружа вокруг, как черная птица.       – У меня были причины. А вы не будете мстить мне. Ну же, признайте, что совсем скоро завянете от одиночества, – в голосе зазвучали неожиданно ироничные нотки. – Кристина, не заставляйте меня ждать вашего ответа.       – Я приду, – Кристина улыбнулась. Она знала, что он ожидал этого ответа. Знала, что не удивился. Но радость, промелькнувшая в его глазах, была весьма ощутимой. Словно бы она его согрела. Словно бы смогла сделать хоть немного более счастливым.       Оно того стоило. Стоило ждать.       – Я буду ждать вас, – Эрик произнес эти слова неожиданно певуче и поспешно исчез из ее комнаты.