III. Thought I heard one sigh for you
11 ноября 2014 г., 21:39
— Я жутко устал, — неуверенно сказал Мик. Он и вправду устал: отсутствие сна давало о себе знать болезненной пульсацией в висках, ноги после долгой ночи вне дома налились неподъемной тяжестью.
— Ну так расслабься, — резонно посоветовал Дэвид, подняв на мгновение глаза. У Мика снова появилось странное чувство, оно всегда возникало где-то под ложечкой при глазном контакте с Дэвидом. Как будто он привносил часть жутковатого сценического образа в их отношения; нет (Мик ненавидел слово "отношения"), в свое отношение к Мику. Пристальный взгляд без блеска, один зрачок расширен до предела. Кажется, еще минута — и он начнет вращаться, затягивая его, Мика, в жуткую черную глубину.
— Чего ты смотришь? — Тонкие пальцы лениво скользнули по застёжке брюк Мика; под их прикосновениями как будто где-то глубоко вспыхивало пламя. Мик напрягся: даже несколько месяцев спустя он в первую секунду вздрагивал при первых заметных признаках собственного возбуждения, и лишь затем успокаивался, усиленно думая о том, что всё в порядке.
— Расслабься, Майк, всё хорошо. — Слова прозвучали будто в подтверждение его мыслям. Неуёмные пальцы гладили вставший член сквозь тесную молнию, плотно обхватывая его, и Мик стискивал зубы, испытывая желание расстегнуть застежку на штанах, столь безбожно его сковывающую, но усталость была сильнее: руки чугунной тяжестью лежали на коленях.
Они оба понимали, конечно, в чем секрет их неожиданной связи; наверное, Дэвид понимал в большей степени, Мик — в меньшей. Он не сразу осознал, как во все это втянулся, а затем однажды заметил кривоватую усмешку Дэвида в момент, когда их впервые сфотографировали вдвоем, и наконец понял, его как будто громом поразило — он понял, что больше всего удовольствия Дэвид получает от того, насколько все его действия эпатируют обывательское общество.
— Можешь включить телевизор, если хочешь. — Вот она, хорошо уже знакомая усмешка. Пальцы наконец обхватили язычок молнии и медленно, очень медленно, безбожно медленно потянули вниз. Мик зажмурился, откинувшись на кресле назад, и вздохнул, потому что, помимо молнии, на брюках наличествовала еще и пуговица.
Пожалуй, мелькнула в голове дурацкая мысль, пожалуй, если у Дэвида и вправду было бы что-то с тем американским пареньком, Игги Попом, то ему не пришлось бы разыгрывать свои спектакли с несчастной застежкой на штанах: Игги не утруждал себя их застегиванием на концертах, а иногда и вообще надеванием какого-то подобия одежды. Белобрысый и неистовый Джеймс Остерберг, кудрявый еврей Марк Болан с эльфийским лицом и мерцающими темными глазами, гитарист "Пауков" Мик Ронсон — Дэвид мог выбрать себе кого угодно, чтобы соответствовать своему эпатажному образу. Еще более эпатажному, если это вообще было возможно. Дэвид мог лишь поманить любого из них пальцем, и избранный счастливчик, не медля и не сомневаясь, принял бы правила его игры. Но он почему-то предпочел Мика Джаггера, и появлялся с ним на публике, надевая на лицо маску-удовлетворенную ухмылку, и давал уклончивые интервью о своей сексуальной ориентации. И — что самое странное — не вел себя по-другому, когда дверь, захлопывась, отгораживала их от газетчиков и прочего внешнего мира и оставляла их наедине.
— Не смотри на меня так. Ты сейчас дыру во мне прожжешь. Я стесняюсь, — Дэвид демонстративно опустил глаза и склонился к промежности Мика, опалив обнаженную кожу неожиданно горячим дыханием.
Мик закусил губу и тяжело выдохнул: ощущения от того, что он делал, были привычные, но пугающе-приятные: ноги ослабели, резко и безнадежно, а в низу живота обозначилось пульсирующее напряжение.
"Ты просто сексуально озабочен, дорогой мой," — комически невозмутимо заметил Дэвид два месяца назад. Мик это хорошо помнил. Еще бы не помнить — в сумерках они вежливо улыбаются друг другу, держа в руках бокалы шампанского, а ближе к полуночи вдруг уже обмениваются страстными и неумелыми ласками на широкой кровати, потому что в какой-то момент стало ясно — это должно было случиться. Как будто это было предопределено свыше. Дэвид тогда поцеловал Мика первым, разворачивая его спиной к окну, у которого тот курил, стискивая его с совершенно излишней силой, наваливаясь сверху — ониксовая пепельница скатилась вниз, пепел рассыпался по ковру... И в груди у Мика взорвалось что-то ледяным вихрем, когда он понял, что возбудился — мгновенно, как это всегда с ним бывало. "Ты просто сексуально озабочен", — хмыкнул тогда Дэвид, просовывая ладонь к Мику в штаны. — "У тебя встанет на кого угодно, когда угодно... Боже, Майк, ты потрясающий."
На кого угодно, когда угодно. На всех девушек, на всех женщин, с которыми у Мика была связь. На Дэвида Боуи. До искр из глаз, до какого-то неистового, распирающего изнутри желания. У Мика никогда раньше не было отношений с мужчинами, но в тот вечер он, зарываясь пылающим лицом в подушку и стискивая зубы, чтобы ненароком не застонать, спустя две минуты извергся новоиспеченному любовнику в ладонь, мгновенно утонув в ватной, звенящей слабости, ощутив капли холодного пота на собственном лбу.
— Чёрт побери, — лениво пробормотал Мик, ощущая, как пространство начинает плыть, а давящая тяжесть всех возможных ощущений сосредотачивается в одной точке.
— Тебе же нравится, — Дэвид снова поднял взгляд и вдруг широко улыбнулся, и Мик подавил очередной приступ нервной дрожи: в его взгляде было что-то, балансирующее на грани монашески приличного и вопиюще развратного, такого, от чего даже сам Мик мог бы залиться краской. — Я же...
Резкий звук, раздавшийся в комнате, показался сначала чем-то средним между ядерной тревогой и утробным сигналом грузового трейлера. Мик вцепился в подлокотник и обалдело моргнул: в расслабленном, размякшем мозгу это произвело эффект разорвавшейся бомбы.
— Чертов аппарат, давно хотел его поменять. Этот звонок и мертвого поднимет, — невозмутимо усмехнулся Дэвид, потянувшись за трубкой и продолжая ласкать Мика другой рукой.
Поднимет мертвого и уронит живого так, что больше не встанет, подумал Мик — издевательские каламбуры нередко посещали его голову в самые неподходящие моменты.
— Да? — Он опять склонился над бедрами Мика, параллельно выслушивая сбивчивую речь по телефону, и Мика вдруг покоробило от того, что можно, оказывается, очень даже легко совмещать эти два действия. — Кит? Кит Ричардс? В городе? Вот это новость!
***
"Какого черта?" — беспомощно подумал Мик. Тотчас же резко одернул себя, хоть беспомощность эта и прозвучала так отчетливо исключительно в его мыслях. Ему не хотелось быть заподозренным в проявлении хоть какой-то слабости. Тем не менее, вопрос "что происходит?" всплывал сейчас у Мика в голове с завидной частотой. Не зря он, услышав о том, что Кит вернулся в Британию, сразу же сорвался с места, чтобы заглянуть к нему. Слишком уж подозрительными и при детальном рассмотрении даже настораживающими с самого начала казались мельчайшие детали — эта деланная непринуждённость Кита вкупе с его нервной речью, это неожиданное появление в Лондоне... Все почти встало на свои места после его сбивчивого рассказа. Все — кроме главной вещи. Как это вообще могло произойти? В последние месяцы Мик был так занят собой и тем, что прямо или косвенно касалось только его самого, что совершенно не видел ничего за пределами этого круга. Он отчетливо понимал, что произошедшая с Китом ситуация не была неожиданностью, таким вещам всегда что-то предшествует, какие-то сигналы неблагополучия, это вполне реально предугадать — и в то же время эта новость его шокировала. Он не был к этому готов. Мик совсем забыл про Кита, они совсем отдалились друг от друга. Они разговаривали последний раз полтора месяца назад — и он не знал, что происходит в его жизни. А Кит, видимо, не знал, что происходит в жизни у Мика. Кит заметно сдал, с тоской понимал Мик, сдал не физически (да и с чего бы, ему еще тридцати нет), но эмоционально — всё это наигранное радушие звенело в его голосе последней степенью усталости перед срывом. Устал, ну конечно же, он устал — когда ты привязан к своей семье (а Кит наверняка привязан, думал Мик с уважением и даже некоторой завистью: он сам такого никогда не испытывал); когда женщину, которую ты любишь больше жизни, не интересует ничто, кроме всех видов наркотиков; когда твой ребенок вдруг оказывается почти никому не нужен; когда все твое существование вращается вокруг иглы с ширевом — это выматывает так, что ты жить, должно быть, устаешь. Срыв произошел, когда речь зашла о Дэвиде Боуи. Мик не знал, почему Кит так плохо воспринял эту новость — наверное, всё прошло бы лучше, обсуди они это не в такой момент, но сейчас последняя капля переполнила, кажется, чашу терпения Кита, его способности переносить происходящее, и он, посмотрев на Мика безумным взглядом, молча опустился на диван (безвольно, мешком, будто колени подкосились) и спрятал лицо в ладонях, и Мик, рефлекторно встав из-за стола и шагнув к нему, с замиранием сердца понял, что сейчас будет плохо. Картинные истерики с рыданиями и заламыванием рук бывают не только в фильмах, Мик сам неоднократно становился свидетелем лившихся женских слез. Но с Китом ничего такого не было — он просто молча сидел на диване. Ни содрогающихся плеч, ни захлебывающихся всхлипов. Мик знал, что тот, наверное, просто на это не способен. Кит сидел настолько неподвижно, что можно было подумать, будто его спина в одну секунду окаменела, и в то же время нечто неуловимо точное указывало на одно — что-то с ним не в порядке. — Извини, — покаянно сказал Мик. — Извини, извини меня, пожалуйста! Я не должен был заводить эту тему... эти темы, все это. Ты... тебе сейчас очень плохо, ты жутко устал от всего этого дерьма, наверное. Он беспомощно присел рядом на краешек дивана. Кит не пошевелился. — Я совсем не умею успокаивать людей, — Он высказал мысль вслух, и она, не найдя отклика, будто повисла в воздухе тяжким грузом. — Совсем. Но я очень хотел бы... Мик всхлипнул. Точнее сказать, сначала он нервно вдохнул, чувствуя, что легкие свело тревожной судорогой, а затем судорога переместилась выше, рот у него искривился, а глаза вдруг заболели такой колюче-ноющей болью, как бывает перед потоком неудержимых слёз. Великолепно. Этого сейчас только не хватало. Кит, курящий у окна в его номере и рассматривающий сквозь стекло оживленную улицу Парижа, изредка отпуская короткие комментарии, обернулся — безошибочно, словно большая кошка, расслышавшая тихий звук, — и недоуменно нахмурился. — Мик? — И сразу же, присмотревшись к его лицу: — Ты чего, Мик, в чем дело? Мик бессильно опустился на ковролин, сжимая вспотевшей ладонью почти пустую бутылку коньяка. В левом виске пульсировала тяжесть, в любую секунду готовая вылиться в обильные слезы, и Мик знал это, как знал и то, что справиться с этой его особенностью нельзя. Он пьян по-свински, пьян до такой степени, что воспаленные образы трансформируются в мозгу, обретая совсем новые значения. Под воздействием алкоголя он был психологически уязвим — или стал таким в последнее время? Серьезные проблемы, которые днем не воспринимались из-за непосильной загруженности, казалось бы, должны легче усваиваться в состоянии опьянения. Да, у них теперь в любой момент могут быть проблемы с законом; да, на них с Китом как будто свалилось всё дерьмо этого мира — и трезвым умом это отодвигалось на задний план до любого удобного момента. Удобными моментами нормальные люди пользуются, чтобы посидеть, отдохнуть, выпить после гига. Желательно не идти на выматывающие тусовки, а в идеале можно еще не заниматься сексом хотя бы одну ночь. Кит был идеальной компанией, с ним было хорошо и спокойно: этой ночью он почему-то был не очень разговорчив, смотрел в окно на фонари, зажигая одну сигарету за другой. Коньяк, вопреки ожиданиям, полировал сознание Мика, не смягчая гнетущие мысли, а, напротив, обостряя их до какой-то напряженной болезненности. И Мик неподвижно стоял у двери, бездумно созерцая худую спину, темную шевелюру Кита и дым от его сигареты; закусив губу и время от времени делая глоток из бутылки, в то время как размышления о всех происходящих событиях с каждым глотком вгрызались глубже куда-то за грудину. Или, может, в мозг. Или вцеплялись мертвой хваткой в живот, заставляя согнуться пополам от невозможности забыться. ...В довершение ко всему, у Марианны произошел выкидыш. Это должна была быть девочка, Карина или Эйприл, а может, Долорес, но перегруженный кокаином организм Марианны распорядился иначе; и Мик, неизбывно размышлявший об этом каждый вечер в течение нескольких недель, с каждым днем все ярче осознавал, что единственное чувство, которое он испытывает от этой новости — отвратительное, тошнотворное, усталое облегчение. Карина, что должна была родиться, ни в чем не была виновата. Но это была бы дочь Марианны, Мика и Марианны, а Мик в последнее время думал (и гнал от себя эти мысли!), что ребенка от Марианны он не хотел. И вообще не хотел ребенка от кого бы то ни было. И Марианну уже, в общем, не хотел тоже. — Мик, что с тобой? Что случилось? Он стискивал в руке фирменное горлышко бутылки, все в узорах. На ладони оставались следы. — Всё нормально, Кит, — Теоретически, он мог бы попросить Кита пойти к себе в номер. Но перспектива остаться одному внушала душераздирающую тоску. — Всё нормально. Он, стараясь не думать о том, что Кит не отрывает от него внимательного взгляда, прислонился спиной к стене, откинул голову назад, закрыл глаза. И тогда из-под опущенных век наконец потекли слёзы. Ручьём, по вискам, по щекам, по губам. Без всхлипов, без спазмов в груди — просто поток безудержных пьяных, не приносящих облегчения слёз, и всех сил этого мира не хватило бы на то, чтобы их остановить. Что-то вроде разрядки — унизительно, но совершенно необходимо. Вроде как пойти проблеваться, если перебрал, или, как в школьные годы, передёрнуть в сортире, если долго не было девчонки. Мик даже с закрытыми глазами, со слипшимися от влаги ресницами понял, что Кит, помедлив, шагнул к нему. — Мик, — Его голос был севшим и негромким. — Слушай, мне уйти? Или, может, принести тебе что-нибудь? О господи. Если бы Мик мог, он бы схватил Кита за ногу, за руку, за самую близлежащую часть тела, чтобы тот не смог никуда уйти. От его слов внутри защемило до странной боли. Кит спокоен, он не впадает в панику и, Мик готов поспорить, понимает, что происходит. Кит, чёрт возьми. Чёрт возьми. Как же хорошо, что он есть, что помимо всего хаоса, ужаса, шоу-бизнеса и наркотиков существует хотя бы Кит Ричардс, который уж точно никуда от него не денется. Мик шевельнул губами; он хотел сказать "никуда не уходи", но из горла вырвался невнятный сиплый звук. — Хорошо, — Кит бесшумно сел на пол рядом с ним. — Всё пиздец, я знаю, но это пройдет, Мик. Всё будет нормально. Не плачь. — Я не могу. — На этот раз слова вырвались наружу в виде хриплого шепота. Слёзы душили его, распирали глотку изнутри сдерживаемыми рыданиями. — Тогда плачь, — откликнулся Кит. — Может... может, тебе станет от этого легче. Я совсем не умею успокаивать людей. Прости меня, — Он вздохнул и повернулся к Мику. Его лицо было до странного спокойно. Мик стиснул зубы и, удерживая стон, почти непроизвольно качнулся вперед. Он услышал тяжелый мучительный вздох. — Микки, Микки, всё хорошо, — чужая рука, дрогнув, легла ему на затылок, притянула его голову ближе. Мика никто никогда так не называл — только Кит изредка, и это обычно придавало его речи какой-то снисходительный, насмешливый оттенок. Сейчас сил разбираться в оттенках не было. — Всё хорошо, детка, — Он почти беззвучно усмехнулся ему в волосы, и Мик, закусив губу до боли, прижался мокрым лицом к горячему плечу Кита. — Ну же, Микки, наша детка не будет плакать, правда? — пробормотал Кит, беспорядочно поглаживая Мика по плечам и затылку. — У нашей куколки завтра концерт, мы же не хотим, чтобы гримерам пришлось работать в два раза дольше? — Он крепче и увереннее прижал Мика к себе и неподвижно замер, продолжая что-то негромко говорить. Откровенно насмешливая болтовня Кита сейчас почему-то звучала успокаивающе, а от его пальцев, перебирающих волосы, по коже разливалось тепло. Мик чувствовал, что на шее Кита, чуть влажной от пота, пульсирует тонкая жилка, и почему-то это еле ощутимое биение отвлекало от сдавленных рыданий, порождая желание и дальше прислушиваться к чужому телу. И Кит не препятствовал — молча обнимал его, уже ничего не говоря, изредка вздыхая чуть глубже обычного, и терпеливо ждал, когда Мик успокоится. И ожидания были оправданы, потому что от самого Кита вязкими волнами будто исходило то самое блаженное спокойствие, достаточное для того, чтобы Мик спустя каких-то десять минут смог выпрямиться и взглянуть на него почти сухими глазами. — Лучше тебе стало? — Кит внимательно вгляделся в его лицо. — Немного. Теперь голова болела, как будет болеть и утром после коньяка. Болели и глаза: подсыхающие слезы застывали твердой солью на веках, стягивающими кожу дорожками на щеках. Мик не испытывал смущения после неожиданного эмоционального всплеска. Он просто физически не мог что-то испытать: каменная усталость появилась из ниоткуда, давила на голову и на плечи. Рядом с Китом было легче и ни о чём не думалось. — Не надо тебе столько пить. — Угу, — обессиленно ответил он. Упреки подобного толка со стороны Кита в обычное время вызвали бы только смех, но смеяться Мик сейчас тоже был не в состоянии. — Ложись спать. Завтра ведь никакой будешь, правда. — Угу. До широченной кровати пара метров, выглядят они совершенно непосильной задачей. — Если ты не хочешь оставаться один, я.. Мик не хотел. Меньше всего он сейчас хотел остаться наедине с собой. Больше всего — чтобы Кит остался здесь, с ним. — Ложись спать тоже, — зевнув, пробормотал он. — Мне уйти? — Зачем? Кровать была и вправду огромной. Настолько, что на ней, пожалуй, уместился бы весь состав Стоунз. Конечно, они могут спать на ней вдвоем. Если только... — Ну... — с сомнением пробормотал Кит. Быстро посмотрел на Мика, и в его темных глазах вспыхнул странный огонь. — Ты серьезно? Я... Ладно. Конечно. Если ты хочешь. Уже проваливаясь в сон, на грани милосердного забытия Мик почувствовал, что Кит вдруг осторожно и крепко обнимает его сзади и гладит по плечу, еле слышно, как молитву, шепча что-то неразборчивое. Кит всхлипнул — чуть слышно, еле заметно, если его не знать — и не догадаешься, что что-то не в порядке. Со стороны выглядит как сдавленный вдох, как тихий выдох, как из последних сил сдерживаемый глухой стон. Теперь Мик знал, что нужно делать. Он подвинулся к Киту вплотную и молча обнял его, осторожно и бережно: ему казалось, что любое резкое движение может сделать только хуже. Мик никогда не любил и не умел успокаивать других людей: иногда чужие слезы вызывали у него раздражение, но чаще всего — гнетущую беспомощность от осознания того, что что бы ты ни сделал, это ничем не поможет. Страдалец позже успокоится и вздохнет полной грудью, слезы на его лице высохнут, в конце концов он даже улыбнется — но ты будешь знать, что любая истерика проходит только сама собой, и лучшее, что ты мог сделать — просто попытаться не усугублять ситуацию словами жалости, которые в большинстве случаев неуместны, вредны и противны, словно грязные пальцы в открытой ране. Здравый смысл Мика взывал к этим незыблемым принципам, но они безнадежно меркли, один за другим, в слепящем свете обстоятельств: человек, который сидит рядом, который, кажется, задыхается от душащих его слез, но из последних сил не хочет это демонстрировать — это Кит. Кит, с которым такого никогда не случалось. "Наркотики", — с тоской думал Мик, гладя по плечам и затылку не сопротивляющегося Кита и уставившись куда-то в пустоту поверх его головы. Это всё наркотики: изъедают душу червоточинами, выворачивают личность человека наизнанку. Провоцируют совершенно не свойственные ему эмоциональные всплески. Да и не только наркотики, наверное, всё в сумме — столько проблем копилось годами, а потом вдруг свалилось в одночасье. — Я могу что-нибудь сделать для тебя? — отчаянно спросил Мик, обращаясь в пустоту, уже заранее зная, что Кит замотает головой; и продолжал некоторое время сидеть неподвижно, неубедительно повторяя, что все обязательно, обязательно станет лучше, не сейчас, так когда-нибудь потом. Они помирятся с Анитой и слезут с героина, оба, очень скоро, это же совсем не сложно, главное — снова не подсесть; они будут жить долго и счастливо с Марлоном и Энджелой, а у группы больше никогда не будет проблем с полицией, они запишут еще уйму альбомов и всё будет прекрасно. Мик сам не очень-то верил в то, о чем говорил. — Я даром такого не хочу, Мик, — хрипло проговорил Кит, не поднимая головы. — Так никогда не будет. Я... Я не хочу больше всего этого. С Анитой. Хватит. Я думал, ты и так понял. Что-то как будто с глухим щелчком сдвинулось в системе непоколебимых жизненных обстоятельств Мика. Словно солнце взошло на западе, или после лета вдруг наступила опять весна. Мик ошарашенно моргнул, не вполне осознавая то, что он только что услышал. Почему-то в нем из года в год только крепла уверенность, что Кит любит Аниту больше жизни, больше всех, больше всего на свете. Да нет. Нет, нет. Быть такого не может. — Это... совсем всё, да? — растерянно сказал он, просто чтобы сказать хоть что-то. Кит помолчал, чуть отодвинулся от Мика, поднял голову, и тот удивился: глаза у него были совершенно сухими. — Энджела у мамы в Дартфорде. Марлона я воспитаю сам, хуже уже точно не будет. Возьму его в этот тур, а потом посмотрим, — бесцветно проговорил Кит. Видно было, что он много думал об этом и всё просчитал. — Кит... — Мик вздохнул и покачал головой, хотя Кит не мог видеть этого движения. Вдруг всплыло почему-то будоражащее нервы, ностальгическое, практически забытое чувство — когда они только начинали играть вместе, еще до "Стоунз", и Кит, как формально младший (пусть и на полгода) и менее опытный, был фактически под его опекой. Можно ли считать, что сейчас Мик тоже ответственен за него? Мику почему-то хотелось так думать. Несмотря на всю отвратительность ситуации, мысль о том, что Кит доверился ему до такого предела, выказав максимальную откровенность в эмоциях, где-то в глубине души рождала теплые и приятные импульсы. Мику хотелось думать, что Киту нужна поддержка именно от него, а не от любого, кто готов выслушать, и что он может сделать всё нужное, чтобы Киту стало лучше. В голове вереницей всплывали воспоминания десятилетней давности, не зрительные образы, но сложные цепочки ощущений, вытекающие друг из друга — как будто им снова по двадцать лет, и Мик покровительственно улыбается Киту, словно давая тому понять, что пока они на одной стороне — всё будет хорошо. Мик скучал по этому чувству. — Я скучал по тебе, Кит, — сказал он, словно это было чем-то само собой разумеющимся. По тому Киту он тоже до ужаса скучал. Почему-то только сейчас образы того Кита, застенчивого, с еще не обросшей стрижкой под приличного мальчика, и сидящего рядом с ним мрачного Кита с лицом, изборозжденным ранними морщинами, резко сложились в одно целое. Все эти десять лет они были и правда всегда вместе — на каком же этапе жизненного пути потерялось это ощущение? — И еще... — Мик помолчал. — В общем, какое бы решение ты ни принял — я буду на твоей стороне. — Я понял, — вздохнул Кит. Тоже помолчал, снова вздохнул. — Спасибо. Нет, правда, спасибо тебе большое. Мик отодвинулся от Кита и рывком поднялся на ноги. — Я помою посуду, хорошо? — весело спросил он. Срочно надо было чем-то себя занять, пока не начала душить гнетущая неловкость — а этого стоило ожидать после всего случившегося. Мик включил струю воды на полную мощность, и хотя две тарелки можно было помыть за полминуты, он долго полоскал их под краном, напевая "Twist and Shout" и ожидая, что Кит присоединится к нему. Раньше они постоянно пели на два голоса — не только в студии, просто так, ради развлечения. Но Кит молчал. Мик, не выдержав, повернул голову и увидел, что тот, развалившись на диване, смотрит на него и улыбается. Хоть что-то. Уже гораздо лучше, чем пятнадцать минут назад. — Знаешь, что я думаю? — подал голос Кит, перекрывая шум воды. — Что? — Позвонить Тони Санчесу. Он, конечно, еще тот козёл, но у него должно быть... — Он же тебе привозил в прошлый раз, — машинально сказал Мик. — При мне. Прямо перед тем, как мы уехали в тур. Когда ты успел?.. — Что? — Кит выпрямился на диване. — Я не помню... А, подожди! Он на удивление проворно поднялся с места и устремился вглубь дома. Мик закрутил кран и раздраженно забарабанил пальцами по столешнице. Ну конечно. Только упоминание о запрятанной заначке чистейшей дури смогло пробудить Кита от глубокой подавленности. А он, Мик, уже вообразил себя спасителем заблудших душ!.. Души, верно, и не прочь быть заблудшими, если у них в запасе достаточно ширева. Удивительно еще, как Кита до этого смогло вывести из равновесия что-то, не связанное с отсутствием дозы. — Обалдеть, Мик, — проговорил Кит, просовывая голову в дверь. — И правда... Ну и память у тебя на такие вещи. Мик криво улыбнулся.
