And the guitar player gets restless

      — Да? — громко сказал Кит хриплым со сна голосом, напряженно всматриваясь в темноту. Резкое пробуждение ввело его в странный ступор: сознание моментально сбросило с себя дымку сонливости, в то время как тело оцепенело, сопротивляясь неожиданному беспокойству.       — Ты проснулся? — раздалось из темноты. Маленький силуэт переступил с ноги на ногу, и Кит запоздало узнал в нем собственного сына. В длинной, до пят, майке — какая-то детская одежка чуть ли не со времен викторианской эпохи. Единственное, что здесь нашлось после того, как Кит, недолго думая, закинул в стиральную машину вещи свои и Марлона.       — Марлон! В чём дело? Ты почему не спишь? — Он прокашлялся, но свободнее в глотке от этого не стало. Покурить бы сейчас.       — Мне приснился страшный сон, — спокойно сказал Марлон. — Я проснулся и сразу прибежал к тебе. Можно с тобой лечь?       — Бедолага, — вздохнул Кит и покорно отодвинулся ближе к середине кровати. Как будто раньше с ним такого не случалось — или он приходил к Аните? Или, может, ему не снились ночные кошмары, если мать была рядом? — Ну что ты будешь делать... Залезай сюда. Что тебе приснилось-то такое?       — Я упал и разбился, — неопределенно пояснил Марлон. — И проснулся. Кит обнял его, накрыв своим одеялом, и вздрогнул — ноги и руки у ребенка были ледяные. Замерз, наверное, стоять на голом полу, ожидая, пока отец перестанет храпеть.       — Теперь не страшно? — Видит бог, ему противопоказано обращаться с детьми. Просто от природы не дано. Почему самые простые фразы звучат так, будто он волк из небезызвестной сказки, пытающийся сойти за добрую бабушку?       — Нет, хорошо. И не холодно. — Марлон повернулся на бок, спиной к Киту, устраиваясь поудобнее.       — Засыпай тогда скорее. Спокойной ночи. Он потрепал сына по мягким волосам и вздохнул, вновь поворачиваясь на спину. Когда выныриваешь из вязкого сна, словно ударившись об землю после падения с большой высоты, остаточный ужас смешивается с пронзительным облегчением. Это один из тех детских кошмаров, которые сохраняются на всю жизнь, разве что, может, повторяются реже — так что, черт возьми, он понимает Марлона как никто другой. Роль падения, впрочем, может сыграть и какая-нибудь другая ситуация — обязательно до одури тоскливая и болезненная, наповал сразившая бы тебя в реальной жизни. Проснувшись, ты точно так же будешь пытаться успокоиться, медленно осознавая, что это был всего лишь сон. Вот только в теплую постель, если ты взрослый и самостоятельный человек, будет прийти уже не к кому. Изволь сам справляться со своими проблемами, раз уж ты самонадеянно взвалил на себя роль единоличного родителя, а пока...       Дождавшись, пока дыхание Марлона станет глубоким и размеренным, Кит осторожно выскользнул из-под одеяла с другой стороны кровати и, поежившись, нашарил на стуле большой кусок плотной шерсти, внезапно оказавшийся аргентинским пончо. Шерсть на голое тело кололась, но это было лучше, чем неукротимый озноб в прохладной весенней ночи.       Закуривая сигарету на кухне и заливая кипятком какие-то экзотические чайные листья, он с отстраненным безразличием снова и снова перематывал в голове события прошедшего дня. Нервный срыв произошел совершенно закономерно и ожидаемо (словно подвел черту под разрывом с Анитой и новостью, что у Мика интрижка с Дэвидом Боуи), и во время него Кит каким-то невероятным чудом удержался от того, чтобы не взвыть в голос. Всё к этому располагало — особенно когда Мик, вроде бы вполне искренне, обнимал его и растерянно утешал, наверняка недоумевая, что происходит. (От Мика пахло лавандой и тальком; и руки у него были жилистые и сильные — когда такие руки тебя обнимают, прижимают к себе и покачивают, как сопливого младенца, хочется просто сдохнуть от унижения, да и от благодарности... тоже сдохнуть, пожалуй.) Кит понимал, что слёзы сейчас побегут по щекам, как дождевая вода: обильно и без малейшего напряжения, потому что одно лишь доброжелательное прикосновение Мика вызывало каменеющий ком в горле. Замкнутый круг все сужался, не оставляя пространства для того, чтобы вдохнуть свободно: Мик был корнем проблемы и он же пытался как-то ее устранить... Это было даже смешно. В конце концов он отчаялся. Спросил — может он, Мик, может что-нибудь сделать? Между строчек читалось: "сделать, чтобы ты, чертов ты торчок, немного пришел в себя и перестал меня пугать своими истерическими судорогами?" "Можешь. Можешь позволить мне любить тебя до конца моей жизни. Не волнуйся. Я не очень долго протяну."       Больших трудов стоило не заскулить, вытирая об Мика непрошеные слезы, ещё бОльших — не высвободить руки и не обнять Мика в ответ, крепко и отчаянно, чтобы он дышать не смог от неожиданности — Боуи-то на фотографиях был на вид еще хилее Кита, наверняка не позволял себе такого.       Кит прислушался к себе и подумал, что не испытывает ненависти к Дэвиду. Да и глупо это было бы до ужаса — в чем, в конце концов, виноват этот раскрашенный глэм-рокер, похожий на диковинную экзотическую птицу? В том, что закрутил роман с его ненаглядным чертовым Миком Джаггером? Что оказался достаточно смазлив и женоподобен, чтобы сманить Мика на сторону глиномесов? Или что сделал то, что, как думал Кит, неподвластно никому? Смотришь на виноград, висящий выше человеческого роста, и утешаешь себя, что он зелен, хер бы с ним, а затем перед твоим носом приходит Дэвид Боуи, ростом не выше тебя, и до этого винограда с легкостью дотягивается. Глупости. Возможно, Эзоповы басни подходили под реалии древнего мира, но никогда не стоит проводить аналогии с ними вслух, если не хочешь опозориться.       Кит скрипнул зубами и качнулся на стуле вперед-назад, запуская пальцы в спутанные волосы. Если бы любовь к Мику была материальна, она бы не обжигала его сейчас огнем и не наполняла бы золотистым светом — пульсировала бы под ложечкой свернувшейся в клубок змеей, заставляя сгибаться пополам от холодной и скользкой щекотки и невозможности от этой змеи избавиться. Сколько он себя помнил, в животе были не бабочки. Может, бабочки в животе бывают у девочек, а содомитам полагается анаконда в желудке? Анаконда шевелилась, обвивалась вокруг сердца и легких, грызла, проголодавшись, его изнутри, а иногда (много раньше) затихала, позволяя отчаянной и почти вымученной любви к Аните уместиться рядом.       — Кит? День был долгим и выматывающим: утром они втроем с Миком и Брайаном в очередной раз слушали Бо Диддли (каждый из них, верно, мог уже мысленно воспроизвести эту пластинку с обеих сторон), терпеливо выжидая, пока холодный дождь перестанет монотонно барабанить по подоконнику; днем, так и не дождавшись ясной погоды, закутавшись поверх курток в яркие клеенчатые дождевики, ходили со Стю и продюсером Эндрю обивать пороги мэтров звукозаписи (вроде бы опять безуспешно, но кто там их разберёт?), вечером выступали в Marquee Club в пятый раз за два месяца — как будто неплохо получилось, да и тамошние завсегдатаи, из-за ненастной погоды набившиеся в помещение до отказа, их уже узнают. Мик был в этот раз особенно хорош: на маленькой площадке ему было предоставлено совсем небольшое пространство для маневров, но до чего же потрясающе он двигается, какая волшебная у него грация, как виртуозно в его исполнении могут выглядеть самые простые движения — это просто что-то невероятное. Иногда Кит жалел, что не видит Мика из зрительного зала. Ему было интересно, как это выглядит со стороны зрителей, в достаточной ли мере они восхищаются, не видя изнанки — всего того, чем живет группа круглосуточно и что скрыто от посторонних глаз. Ну и на лицо Мика ему тоже хотелось взглянуть — что у него в глазах в этот момент, о чем он думает, если вообще думает о чем-нибудь?..       — Кит!.. Кит не спал: он уже полчаса маялся в жаркой постели, в душной прокуренной комнате. После концерта Брайан скрылся в неизвестном направлении с какой-то девицей, а они с Миком, уже изрядно выпившие, молча добрели до дома в освежающей ночи и, от усталости так и не сказав друг другу практически ни слова, в изнеможении завалились по кроватям. Ноги изнуренно гудели, в ушах стоял слабый равномерный звон, мысли путались и разум был затуманен виски и яркими впечатлениями вечера, но сон почему-то упорно не желал идти.       — Да черт тебя дери, Кит, — нетерпеливым шёпотом в третий раз сказал Мик, — я знаю, что ты не спишь! Кит засмеялся и перевернулся на живот: он сам не знал, почему не сразу ответил Мику. Почему-то то, что Мик тоже не спал, привело его в хорошее настроение. В ночи можно найти много интересных занятий, если только ты не единственный, кто бессмысленно вглядывается в душную темноту.       — Откуда ты узнал, что я не сплю?       — Когда ты спишь, ты дышишь! А сейчас лежал совсем тихо. Вот я и думаю — либо не спишь, либо умер, что ли? Мик тоже засмеялся. После удачных выступлений он бывал будто наэлектризован восхищенными взглядами, и это словно включало в нем дополнительный фонтан энергии — он весь сиял, радостно улыбаясь без малейшего повода, и, смеясь, болтал без умолку, и Киту иногда казалось, что Мику стоит больших усилий вести себя сдержанно и что с гораздо большим удовольствием он бы встал на руки или пробежал метров пятьдесят от переизбытка чувств. Мик свесился в проем между кроватями и поманил Кита к себе.       — Слушай. Ты хочешь спать прямо сейчас? Сбивчивое горячее дыхание обожгло щеку и висок Кита, и тот подавил нервную дрожь, вызванную неожиданным приближением другого человека. Было непонятно, почему тот говорил шепотом — в комнате всё равно больше никого не было.       — Я? Вроде нет. А что? Мик неожиданно сел на кровати и радостно хлопнул в ладоши.       — Погнали на улицу. Пройдемся. Там сейчас хорошо, не очень холодно.       — Ты серьезно, что ли?       — Ну да. — Мик пожал плечами, потянулся, почесал затылок. Светлая майка натянулась на ребрах — Кит краем глаза отметил это, понимая, что глаза совсем привыкли к темноте. — Я так точно долго еще не засну. Как будто... — Он помолчал, подбирая слова. — Не знаю, странное чувство. Места себе не нахожу. Надо бы прогуляться, что ли... Может, тогда пройдет.       — Хорошо. Кит знал, что противостоять Мику не сможет: в самом обыденном голосе Джаггера упругими клубками таились щупальца, готовые мгновенно опутать собеседника и склонить на свою сторону. Догадывался он и о том, что примерно испытывает Мик: простое перевозбуждение в сумме с алкогольным дурманом. Ну и бог с ним. Это ничего. Мик ужасно милый, когда напивается, не то, что Брайан Джонс: тот-то превращается в еще большего козла, изводит своими придирками, находит больные места и давит на них, будто специально. А Мик стряхивает с себя показную угрюмость — непременный атрибут "Роллинг стоуна", признак плохого парня — и сияет почище смазливых мордашек битлов на фотографиях из журналов. Кит, зевая, натянул брюки и, поднявшись на ноги, вдруг почувствовал, что сонливость резко улетучилась.       Они шли по темной улице — то ли городское правительство не считало нужным освещать по ночам бедные районы, то ли просто кто-то опять выкрутил последнюю лампу из фонаря. Дождя больше не было: чуть влажный асфальт отдавал накопленное за день тепло, и от земли вверх будто поднимался легкий пар. Кит умиротворенно шагал по тротуару бок о бок с молчавшим Миком, от которого будто тоже шел какой-то жар, и тоже ничего не говорил, прислушиваясь к чужому учащенному от энергичной ходьбы дыханию и собственным шагам.       — Сегодня знаменательный день и надо его запомнить, — вдруг сказал Мик.       — Это почему?       — Ну как же! Всё так хорошо прошло, просто идеально. — Он остановился и запрыгнул на невысокий бордюр, отделяющий лысый газон от тротуара. — Дай мне руку! Кит послушно выполнил требование Мика и почувствовал, что ладонь у того сухая и теплая, а пожатие неожиданно сильное. Они двинулись дальше — Мик на голову выше, будто шел по подиуму. Кит почему-то совсем не чувствовал неудобства или неловкости — будто держать Мика за руку было чем-то нормальным, невинным и совсем обыденным. Да это и было невиннее некуда — какие вообще могли мысли возникнуть по этому поводу?       — Я просто чувствую, что дальше будет еще круче, — проговорил Мик, крепче сжимая руку Кита. — Просто... не знаю, у меня предчувствие. Именно сегодня. Никогда такого не было. По всему телу будто ток — ужас, сам не понимаю, хорошо это или плохо.       — Может, ты просто на мой кабель на сцене наступил? — засмеялся Кит. — Смотри внимательнее под ноги.       — Херня, — Мик энергично помотал головой, пошатнулся и точно свалился бы, если бы не вцепился в руку Кита еще крепче. — Это сложно объяснить.       — А весь светишься ты тоже из-за электричества? Прекрати, Мик, ты такой счастливый, что на тебя смотреть тошно, — вовсе не было на него тошно смотреть, даже наоборот — Кит чувствовал, как дурацкая улыбка сводит скулы до боли, но с Миком он просто не мог иначе.       — Вот и нет! Просто кое-что случилось, о чём я не буду тебе рассказывать — иначе твоя девственная душонка лопнет от зависти.       — Иди в жопу, — огрызнулся Кит, но руки не выдернул. Мик точно знал, что его сведения устарели на несколько месяцев, но с раздражающей регулярностью продолжал беззлобно шутить на эту тему.       — Ладно, я тебе расскажу. Не сейчас. — Дурацкая манера Мика понижать голос, даже когда их точно не мог никто слышать, проявила себя и на сей раз. Он глуповато хихикнул и спрыгнул с бордюра. — Давай сядем? Они как раз проходили мимо крошечного сквера — фонтан и пара облезлых скамеек. На скамейках по ночам спали бездомные, но в этот раз их не было — только смятые банки из-под самого дешевого пива валялись на плитках возле фонтана.       — Я вчера оставался у Крисси. Ее родители уехали, она свою подружку позвала... Она ничего, хорошенькая. Мы... черт, даже не знаю, как это правильно назвать. — Мик, не выдержав, расхохотался и спрятал вспыхнувшее лицо в ладонях. — Мы напились просто до ужаса и целовались втроём. А потом...       — Чего? — опешил Кит. — Это как вообще физически возможно?       — Я тоже не знал, что так можно! — Мик возбужденно дернулся, повернулся к нему: в глазах у того пылал устрашающий огонь энтузиазма. — Ну знаешь... неудобно, но прикольно ужасно. А потом...       — Трахались вы тоже втроем? — фыркнул Кит, невольно желая, чтобы Мик успокоился. Тот зачем-то быстро посмотрел по сторонам и расплылся в совсем уж идиотской улыбке.       — Представляешь! Кит, непроизвольно подняв брови, покачал головой и тоже снисходительно улыбнулся, слушая описания приключений Мика, приправляемые неловкими паузами и совершенно невообразимыми жестами. Мик, несмотря на всю свою показную бодрость, явно устал: он откинулся на спинку скамейки и, продолжая болтать и размахивать руками, склонялся к Киту всё сильнее и сильнее, не замечая этого. Когда он разговаривал, его дыхание привычно обжигало Ричардсу щеку, и тот чуть вздрагивал, но не делал попыток отодвинуться. Кит тоже устал — двинуть рукой или ногой для него было смерти подобно. От близости Мика под ложечкой привычно возникали маленькие вихри — силой воли их можно было раздавить, но если прозевать нужный момент, то они жаркой дрожью растекались по всему телу, и это почему-то было до странного ново и приятно. Или это чувство появлялось от рассказов Мика, явно призванных его смутить? Целоваться втроем, надо же такое придумать. Получается... Получается, в таких забавах двое точно будут одного пола. Минимум двое. Интересно, то есть они с Миком и какой-нибудь девицей тоже могли бы... Господи Иисусе, какой ужас!       Рука Мика шлепнулась Киту на колени и застыла. Под ребрами что-то упруго толкнулось и превратилось в дрожащее желе.       Мик протяжно зевнул и откинул голову назад. Кит дернулся, будто от удара током, а на самом деле от абсурдной мысли, что Мик мог в эту секунду прочитать его мысли. Хуже не придумаешь. Чертова паника — если нечаянно начнешь думать о чем-нибудь этаком, потом не сможешь заставить себя сменить тему размышления. Что же, он и правда, что ли, мог бы поцеловать Мика? Вот точно так же, как... твою мать.       Мик сидел неподвижно, закрыв глаза: его лицо, как и всегда в расслабленном состоянии, приобрело какие-то невероятно нежные очертания скул, челюсти, сомкнутых губ, словно у ребенка или у совсем молоденькой девушки; темные ресницы в неровном свете фонаря бросали тень на щеки, чуть подрагивали. Почему он раньше ничего этого не замечал? Вернее, замечал и принимал как должное — ну да, Мик вроде как красивый и обаятельный, девочкам нравится. Очень нравится. Что же это...       Мик сонно вздохнул и уронил голову Киту на плечо. Кит оцепенел.       Жизнь как будто мягко, но настойчиво подталкивала его с разных сторон, повторяя всё одно и то же: Мик чудесный, Мик потрясающий, Мик создан для того, чтобы его любили другие! И Кит любил Мика и никогда не скрывал этого, потому что иначе не мог, он обожал его до ужаса, и Мик наверняка это знал и принимал как должное (ведь его обожают все, он привык); всё внутри восторженно подпрыгивало, стоило лишь услышать, как ранним утром он, чтобы никого не разбудить, вполголоса напевает в ванной — но это чувство тщательно ограждалось и оберегалось со всех сторон, будто бы существуя отдельно от телячьих взглядов Кита, адресованных местным девчонкам. Черт возьми, черт же... — да что с ним такое, право, может, он пьян сильнее, чем думал?.. Кит оцепенело сидел на лавке в сквере, не смея пошевелиться, чтобы не потревожить заснувшего Мика, и понимал, что черта эта между отношением к Мику и тем, что он называл любовью, рушится, словно под действием снежной лавины — точнее, он заполняет все мысли, попросту не оставляя места для кого-нибудь еще. Рушится вся его жизнь, все то, чем он жил до этого. Он даже представить себе не мог...       "Ёб твою мать, — билось у Кита в голове, — ёб твою мать, ёб твою мать, ёб твою мать..."       Он мог бы поцеловать Мика — только, кажется, хлопнется в обморок, не успев его коснуться. О да, он мог бы сделать это и без какой-нибудь чертовой девчонки, без всяких мерзостей типа поцелуев втроем. Он еще миллион раз представит это себе в будущем во время долгих бессонных ночей.       "Ёб твою мать", — всплывет у него в голове несколько лет спустя, когда хорошенькая журналистка спросит у него, что он думает о любви. Но это будет позже — а сейчас Кит сидел и сиротливо прижимался щекой к волосам Мика, гадая, может ли он позволить себе хотя бы этот физический контакт, глядя на пенящиеся, как шампанское, струи фонтана и пытаясь ни о чём не думать.       В животе у Кита шевельнулось и выжидающе застыло что-то тяжёлое и ледяное.       Новый день оказался теплым и приятным: солнце, обычно чуть что скрывающееся за облаками, на этот раз прочно утвердило свои позиции на небе, и до полудня Кит, сидя на открытой террасе, лениво читал Марлону комиксы про Бэтмена, подшивку какого-то журнала за шестьдесят девятый год, половину пролистывая и половину придумывая на ходу — без этих дополнений приключения человека в костюме летучей мыши казались Киту недостаточно интересными и доступными для понимания трехлетнему ребенку. Марлон слушал не отвлекаясь, придвинувшись к отцу вплотную и норовя залезть под его локоть. Кит рассеянно говорил всё, что в голову взбредет, а мысли его были совсем в другой плоскости — расслабленная атмосфера дня наконец добралась и до него. Теперь в голове было так пусто, что аж звенело, но это был звон изнеможения и облегчения — думать он уже просто физически не мог. Дэвид Боуи больше не вспоминался — вместо этого перед глазами маячил воображаемый Мик, вдохновенно уверявший, что все обязательно будет хорошо.       После обеда они с Марлоном прогуливались вдоль пруда, бросая уткам корки черствого хлеба и болтая обо всем, что видели ("все же наладится, Мик? Смотри, ты обещал!"); вечером Кит впервые за несколько лет самостоятельно включил телевизор и наткнулся на "Волшебника страны Оз" — фильм посмотрели до конца, Кит вполглаза, Марлон с явным интересом.       Ночью, уложив Марлона спать, Кит расплавил в ложке, покрытой густым слоем копоти, дозу героина из новой заначки — еще того, который давным-давно привез Тони Санчес, о котором каким-то чудом вспомнил Мик. Ввел в вену. Вывалился из ванной. На часах короткая стрелка медленно подбиралась к самому верху.       Вязкая дремота одолела его быстро, несмотря на не такой уж и поздний час — мир перед глазами мигнул и поплыл, искажаясь в очертаниях. Кит вздрогнул, кулаками потирая глаза и силой заставляя себя очнуться. Что это с ним? Он раньше и по трое суток мог легко не спать. Видимо, стресс так действует. Надо капитально успокаивать нервы. Где это видано — ложиться спать каждую ночь?..       Он не успел перейти мыслями на что-то другое и вдруг понял, что снова отключается: руки и ноги заметно взмокли и ослабели до дрожи, липкая слабость разлилась по телу — веки отяжелели, голова непроизвольно мотнулась вперед. Кит осознал это не сразу, а только уронив голову на руки — тянущая боль в мышцах шеи снова пробудила его от странного оцепенения. Проснувшаяся тревога не добавляла приятных ощущений — в чем дело? Почему это с ним происходит?       Кит поднялся из-за стола и вдруг пошатнулся: ноги будто онемели, и каждый шаг к кровати давался нечеловеческим усилием воли и концентрации. То же самое происходило и с руками: вцепившись в покрывало, он понял, что не чувствует текстуры ткани — будто он комкал плед чужими пальцами.       Испарина, поначалу чуть выступившая на лице, превратилась в крупные капли пота: они скатывались по вискам и по лбу, попадая в глаза — Кит машинально вытер их непослушной рукой и стиснул зубы: паника будто охватила его пламенем. Пытаться прислушиваться к своим ощущениям было опасно — уже пять секунд бездействия влекли за собой новую волну дремоты, еще десять секунд — и ты уплыл. (Время скомкалось: он не знал, прошло ли десять минут или два часа.) Цепляться приходилось за случайные клочки реальности. Выхваченная шальным проблеском сознания из мрака ножка стола, твердый пол, тускло желтеющий квадрат картины на стене... Голос Мика. О, нет, на него-то как раз отвлекаться опасно — это вне реальности, коварный мираж прямиком из подсознания.       — Кит! Блядь! Кит, чертов ты... ты меня слышишь?! Кит! Кит!!!