And the guitar player gets restless

      — Personne ne va chez les inviteés sans présents. Keith aime le whisky...* — напомнила Бьянка, неодобрительно взглянув на Мика.       Бьянка, восхитительно прекрасная, знойная, но парадоксально холодная никарагуанская красотка, любила Кита. Вернее, по неясной Мику причине относилась к Киту теплее, чем к прочим потрёпанным наркоманам, вхожим к ним в дом, а порой, казалось, даже теплее, чем к своему мужу. Мик из праздного интереса неоднократно допытывался, в чем причина такого контраста, прекрасно осознавая, что ничего романтического его несравненная жена к Киту Ричардсу не испытывает, и раз за разом получал туманные ответы — "он хороший", "он одинокий", "мне его жалко", — и, не споря с первым утверждением, всегда оставался в недоумении, когда слышал остальные два.       — D'abord, je ne crois pas que ce sera "randonnée aux invitées", parce que j'ai les clés de la maison. Deuxièment, — он усмехнулся, — Keith aime toutes choses qui sont liquides et alcooliques, c'est poirquoi je ne pense pas qu'il manque des boissons alcoolisées.** Но, пожалуй, ты права, — Мик перешел на английский, — он будет рад, если я привезу ему "Барон Фурнье" сорок третьего года, и мы вдвоем прекрасно выжрем дорогущий бренди-наш ровесник, не соблюдая необходимых приличий и, возможно, даже развалившись на полу.       В подтверждение своим словам он достал из бара увесистую запыленную бутылку, и, перегнувшись через спинку дивана и поцеловав Бьянку в щеку, направился к выходу из дома. Формально это была гостиница, в которой они остановились на месяц — но каждый номер занимал четыре этажа старинного каменного здания, и каждая соринка вокруг просто дышала затхлым, удушливым шиком старого буржуазного Лондона. Родившись в Англии и проведя в ней всю юность, Мик, изредка возвращаясь, уже чувствовал себя чужим в столице. Издержки любого рода занятий, если ты мотаешься по свету сто пятьдесят дней в году — любой город перестанет казаться тебе твоим домом, и само понятие "дом" будет просто странным словом, лишенным всякого смысла. Волей-неволей перестраиваешься, по-собачьи привязываешься не к месту, а к людям, которые тебя окружают. Потому что к чему-то или к кому-то привязанным быть просто необходимо. И потому что люди тоже могут быть чьей-нибудь тихой — или не очень — гаванью.       Мик протиснулся на заднее сиденье автомобиля, кратко пояснил направление, и, вздохнув, прислонился щекой к холодному стеклу. Он ехал к Киту, потому что давно забытое чувство умиротворения, несмотря ни на что, затеплилось в нем именно вчера в Редлэндс, и остатки тлели до сих пор, едва заметно и не менее мучительно от этого; что-то растревоженное внутри тянуло снова в тот дом, от царящей в нем тишины кажущийся заброшенным. Мик думал, что он помнит всё там происходившее не хуже безмолвных каменных стен — когда-то так давно (а на самом деле всего несколько лет назад), надо же, в Рэдлендс проходили совершенно очаровательные вечеринки с наркотиками и нравственным разложением, и чуть менее очаровательные полицейские облавы. Воспоминания о буйствах шестидесятых казались еще более фантасмагоричными на контрасте с пустым домом сейчас, оживить атмосферу которого одиноким беглым отцу и сыну, понятно, не удалось.       И всё-таки, всё-таки — видя Кита рядом с собой, Мик скорее ощущал кожей, чем понимал: что-то в его мире из года в год не меняется. Он, Мик, может быть везде и нигде одновременно, засыпая в одной стране и просыпаясь в другой, но пока в соседнем номере точно так же засыпает и просыпается Кит — Мик дома. Когда ты суммарно проводишь с человеком полжизни, твоим домом становится он.       Кэб уже десять минут стоял на светофоре; снаружи сгущались синие сумерки: когда такси доберется до места, будет, наверное, совсем темно. Главное, чтобы Кит вдруг не перешел на подобающий белым людям режим дня и, для приличия посидев с Миком полчаса, не отправился спать: Мик рассеянно перебирал в голове все то, о чем он хотел поговорить с Китом, и понимал, что разговор затянется минимум на полторы бутылки чего-нибудь крепкого (измерять задушевные беседы в количестве алкоголя когда-то в шутку предложил Кит — почему это сейчас вспомнилось?..).       Мику очень хотелось спросить: нет, серьезно, что будет дальше? Что ты собираешься делать потом, Кит, как ты будешь жить? Если Кит не захочет говорить об этом, можно будет рассказать ему про Дэвида — вдруг уехавшего в тур неделей раньше положенного срока. Про то, что Дэвид очень хороший и умный, что благодаря ему Мик понял: если тебе хочется поцеловать своего друга, в этом нет ничего ужасного, ты не извращенец и не болен. Раньше это часто беспокоило: казалось, будто у всех есть какая-то внутренняя четкая граница между дружбой и... симпатией? Романтикой? Отношениями? Любовью? Как это ни назови — если ты хочешь засунуть человеку язык в рот, дружбой это уже не будет. Мику же всегда казалось, что его моральные границы расшатаны и он не может их укрепить усилием воли: с женщинами переход из традиционно принятых дружеских отношений во что-то более интимное казался ему сам собой разумеющимся. С мужчинами, конечно, так не случалось: даже самая крепкая дружба была всегда ограничена какими-то рамками, за пределами которых было немыслимое — то, о чем даже подумать было неприлично. А появление Дэвида Боуи смешало все его былые представления о жизни во что-то совсем новое и странное. Мик не знал, как он будет объяснять все это Киту и сможет ли хотя бы подобрать подходящие слова. Кит консервативен до ужаса, это ясно как день: за наркотиками и эпатажными выходками стоят железобетонные традиционные ценности. Но с ним, чувствовал Мик, необходимо поговорить на эту тему — ситуация оставалась непонятной, недомолвки могли всё испортить.       Меньше всего Мик хотел, чтобы между ними что-то испортилось.

***

      Мик, помедлив, толкнул дверь в спальню Кита и застыл на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку: в комнате слабо горел единственный ночник, едва освещая предметы вокруг, а в углах тьма была совсем густой. Кит — полураздетый, голые плечи почему-то блестели от пота, хотя ночная прохлада пробралась и в дом — неподвижно сидел на кровати, ссутулив спину и завесив лицо спутанными волосами. Он совсем не отреагировал на появление Мика: сидел, как восковая фигура, даже цвет кожи был такой же желтоватый. Или померещилось?       — Эй, ты спишь?       Кит вздрогнул, на мгновение поднял голову, посмотрел на Мика мутными глазами (лицо тоже лоснилось от пота) и снова сгорбился, какими-то дергаными движениями нашарив рукой покрывало и вцепившись в него так, что по всей кровати пошли складки. Напился, что ли? Обычно в подпитии он вел себя совсем не так — напротив, был разговорчивее обычного, да и двигался чуть охотнее. Что же это...       — Кит?       Не реагирует, будто не слышит, будто и правда вообще заснул: голова свесилась набок, рука безвольно дрогнула и выпустила скомканный плед. Что за чертовщина? Как будто он уже видел кого-то, с кем происходило то же самое, кто точно так же оцепенело сидел, кому ни в коем случае нельзя было дать расслабиться. Или это было в каком-то фильме, или он читал об этих симптомах?       — Кит, эй, что с тобой?       Тишина: он не шевельнулся. Ни один мускул на его теле не дрогнул в ответ на сиплый зов Мика. Мик рефлекторно шагнул вперед с ощущением, будто он прыгнул в холодную воду, покрывшую его тело не только снаружи, но и изнутри: в какое-то страшное мгновение он вдруг понял, что происходит.       — Кит! — он не узнал свой голос, хриплый то ли шепот, то ли сдавленный крик. — Блядь! Кит, чертов ты... — деть бы куда-нибудь руки, чтобы не тряхнуть его за плечи и не сделать ему еще хуже, — ты меня слышишь?! Кит?! Мик как подрубленный опустился на пол, с замедлением почувствовав тугой удар и тупую боль в коленях: почувствовал отстраненно, будто грохнулся на паркет сейчас не он, а кто-то другой.       — Кит... — он коснулся его запястья и, кажется, на какую-то секунду перестал себя контролировать и сжал его до хруста. — Кит. Ты слышишь меня?       Сохранять спокойствие, ради всего святого. Если он будет паниковать, совсем скоро причина для паники будет уже не актуальна. Он должен сохранять спокойствие — или...       Черные ресницы дрогнули. Кит с замедлением кивнул и вдруг улыбнулся ему сухими потрескавшимся губами — отстраненно, без какого-либо выражения. Это до странного напомнило Мику бездумную улыбку грудного ребенка, если наклониться к его кроватке — непонятно, то ли он рад тебя видеть, то ли просто повторяет подсмотренную у взрослых бессмысленную гримасу.       — Спокойно, только не бойся, — проговорил Мик: он хотел произнести это уверенно, чтобы Кит услышал, но голос сорвался, и фраза прозвучала жалобным шепотом, будто он успокаивал в первую очередь себя — собственно, так оно и было. — Ты знаешь, что с тобой?       Что же, чёрт возьми, делают в таких ситуациях? Разговаривают с человеком, так? Простые вопросы до приезда врача, чтобы он ни в коем случае не провалился в беспамятство? Врача еще надо вызвать — интересно, где вообще в этом доме телефон?       — У тебя передозировка, кажется, Кит, — хрипло сказал Мик, и ужас, отчаянно сдерживаемый в глубинах сознания, ледяными змеями расползся по всему телу, потому что самое страшное прозвучало наконец вслух. — Героиновый передоз. Не бойся. Я помогу тебе. Я сейчас вызову врача.       "Не бойся..." Унять бы для начала собственную неукротимую дрожь. Нет, это должно было однажды случиться, с его-то образом жизни — но вполне ожидаемые вещи на практике оказываются полным шоком, о котором даже помыслить было нельзя.       — Я заслужил это, да, Мик? — он опять улыбнулся, и Мик почувствовал, будто границы его страха еще расширились.       — Заткнись, — беспомощно сказал он и подавил нервный всхлип. — Я... Кит, где у тебя здесь телефон?       Не дослушав еле различимое "в соседней комнате", он вылетел наружу. Слава богу, у этих частных клиник, в которых за бешеные деньги не только лечат, но еще и не общаются с полицией, простые номера — их легко запомнить. Даже если твой палец дрожит так, что с трудом попадает в дырки на телефонном диске. "Пожалуйста, оставайтесь на линии. Дежурная медсестра ответит на ваш звонок."       Нет, у него нет времени оставаться на гребаной линии, когда каждая минута на счету! Мик, стиснув зубы, схватил телефонный аппарат и, уповая на то, что шнур окажется достаточно длинным, спотыкаясь, вывалился в коридор.       — Кит. — Он неверным движением коснулся его влажного плеча, непослушными пальцами ослабил жгут. — Слышишь меня сейчас? Узнаешь меня?       — Да, Мик. Конечно.       — Молодец, — выдохнул он, опускаясь на скрипнувшую кровать. — Только не спи, понял?       В памяти вереницей всплыли услышанные в разное время истории о наркоманах, которые засыпали и просто переставали дышать. "Пожалуйста, оставайтесь на линии..."       Вдох. Выдох. Спокойно. Они там, на другом конце провода, обязательно ответят. Не сейчас, так чуть позже. Приедут, помогут — не Киту, а, кажется, им обоим, потому что Мик в данный момент чувствовал себя не лучше. Мик и Кит, двойняшки Глиммеры, одна боль на двоих. В крови Кита слишком много опиатов, а задыхается Мик. Если с Китом что-нибудь случится — Мик больше никогда не сможет быть полноценным человеком один. Почему это так ясно сейчас, почему это никогда не приходило в голову раньше? "Пожалуйста, оставайтесь на линии."       — Не засыпай, Кит. — Мик легонько похлопал его по щеке. — Хочешь, я с тобой поговорю?       — Да.       — Я... — Он моргнул, готовые слова в голове спутались и растерялись. — Отвечай на мои вопросы, хорошо? Совсем простые. Как тебя зовут?       — Кит.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать девять.       — Где ты сейчас находишься?       — В аду?       — Не в аду. Ты у себя дома. Не бойся, все будет хорошо. — Непослушные пальцы раз за разом набирают номер клиники ("Пожалуйста, оставайтесь на линии."). Мик старается уверить в том, что все будет хорошо, прежде всего себя.       — Я не могу, Мик. — В нем будто что-то ослабло, он привалился к Мику и чуть дрожал. — Мне страшно. "Мне тоже."       — Хочешь, я тебя обниму? — хрипло сказал Мик. Он никогда в жизни такого никому не говорил. Если так уж нужно кого-то обнять, то можно сделать это без предупреждения. Но с Китом нужно было говорить, чтобы он не уплыл в беспамятство, а еще — еще хотя бы один из них двоих должен был почувствовать себя в безопасности.       — Да, Мик. Обними меня. Спасибо.       Сомнительно, что и Киту уже когда-либо доводилось такое произносить. "Пожалуйста, оставайтесь на линии."       Он обнимал Кита, неосознанно прижимая его к себе, кажется, крепче, чем собирался, и бормотал что-то лишенное смысла, изредка заставляя его отвечать на элементарные вопросы — Кит реагировал все медленнее, паузы между репликами длились всё дольше. Время растянулось в мучительную бесконечность, и каждая следующая секунда была тяжелее предыдущей. "Возьми трубку, черт тебя дери, кто бы ты ни был!"       — Мик.       — Что, Кит?       — Ты позаботишься о Марлоне?       Еще один удар, словно скамейка, пинком выбитая из-под ног висельника — а Мик думал, что еще страшнее ему не будет. Роковая нелепость и ужас всей ситуации открывались с разных граней, которым не было конца: ведь Кит, чёрт возьми, уехал в Лондон, чтобы заботиться о Марлоне самому. Не может же всё так взять и оборваться?       — Кит, — отчаянно сказал Мик, — Я позабочусь о Марлоне, а потом ты... тебе станет лучше и ты будешь заботиться о нем сам. Ты же так и хотел. Помнишь?       — Нельзя всегда получить то, что хочешь***, верно? "Пожалуйста, оставайтесь на линии. Дежурная медсестра ответит на ваш звонок." "Пожалуйста, ответь уже на звонок. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожа—ёб твою мать—луйста."       — Всё будет хорошо, Кит. Я обещаю тебе.       — Спасибо. — Он глухо усмехнулся. — Знаешь, я... плохо поступил с Анитой, чувак. Очень херово. Сейчас всё бы отдал, чтобы... чтобы этого не делать.       — Правда? — пробормотал Мик. Он почти не мог заставить себя вслушиваться в его слова. Но нужно было, чтобы Кит продолжал говорить — это отвлекало их обоих.       — Да, Мик. Конечно. Вдруг ей... она сейчас... так же. Вдруг она там совсем одна? Ей бы было хуже чем мне, да, как ты думаешь?       — Почему?       — Она там совсем одна, — лихорадочно и тихо повторил Кит. Мик слабо поглаживал его по спине. — А со мной сейчас ты. Ты правда здесь или меня уже глючит? Нет, правда... от героина не глючит. Даже от чистого. Он был чистый, Мик, прикинь? Я не знал тогда. "А я знал, — с тоской подумал Мик. — И не сказал, бог ты мой!"       Его била мелкая дрожь. Сейчас только напиться и найти успокоение в глубоком беспамятстве: слишком много на них свалилось, и последняя капля — осознание собственной вины. Он ведь знал, что этот чертов героин слишком хорошего качества, так ведь?       — Если бы я мог все вернуть, я бы никогда не поступил так еще раз. Можно же было уладить все... чуть более мирно. Чертов импульсивный идиот.       — Не надо сейчас жалеть, Кит. Не надо.       — Я бы всё равно сказал ей, что не люблю ее. Потом. Это ужасно выматывает — жить с тем, кого ты не любишь. Ты не представляешь... "Представляю!"       — Ты не любишь Аниту? — шепотом сказал Мик, просто чтобы Кит ни в коем случае не замолчал.       — Нет. Я думал... но нет. Я люблю тебя, — он опять слабо усмехнулся. — Я очень тебя люблю, Мик. Ты даже не представляешь.       — Ну конечно, не представляю, — вздохнул Мик. Ночь была беспощадна: пробиралась предательской усталостью под опухшие веки, замедляла быстроту реакций. — Подожди. Что? Что ты сказал?!       — Дежурный врач, здравствуйте. Неожиданный далекий голос, вклинившийся в их беседу, заставил его вздрогнуть.       — Здравствуйте, — почему он в таком напряжении ждал этого ответа все время и настолько неспособен генерировать какие-либо эмоции сейчас? — У нас... передозировка героином.       — У вас?       — У... у моего друга. Вы можете приехать прямо сейчас?       Он продиктовал адрес. Его свободная рука покоилась на голой спине Кита, пальцы непроизвольно ощупывали позвонки, ногти впивались в кожу — всё для того, чтобы тот ни на секунду не провалился в сон. Только услышав спасительное "доктор приедет в течение получаса", он тихо выдохнул и почувствовал, как телефонная трубка выскользнула из потных пальцев, с грохотом приземлившись на пол.       Только тогда он заставил себя прохрипеть — сквозь невидимый песок, вдруг забивший глотку и легкие:       — Что ты сказал, Кит?       — Я сказал... — негромко повторил за ним Кит, поднял голову и вдруг слабо прижался щекой к его груди. — Я сказал, что я вроде как тебя люблю, да? Я вообще-то не собирался этого говорить, но раз уж...       — Нет, — ошалело выдохнул Мик и заставил себя опустить взгляд: действительно ли это Кит, он ли сейчас говорит всё это? — Нет, этого не может быть.       — К сожалению, может, — медленно сказал Кит. Казалось, наркотик действовал на него приливами: он то начинал вдруг говорить чуть быстрее, и речь его становилась почти обыкновенной, то, напротив, совсем замолкал и только часто дышал. — Смотри-ка, как глупо получилось. Я мог бы любить кого угодно... кто любил бы и меня тоже. А люблю тебя. Любил. Всё время.       Мик чувствовал странное тепло, перерастающее в почти невыносимое жжение: если сначала это было вспыхнувшее лицо и потеплевшие ладони, то сейчас под кожей будто разливался кипяток, и перед глазами тоже что-то пылало. Так бывает, особенно если происходящее кажется нереальным, почти бредовым. Как тяжелый и болезненный сон. Может, он спит? Может, он проснется и обнаружит, что всё хорошо, а они с Китом просто напились и заснули?       Но горячая тяжесть чужой головы и отчетливый звук частого дыхания давали понять, что...       — Бедный мой, — вырвалось у Мика. Совсем негромко, еле слышно. Неосознанно. Бедный Кит, до чего дерьмово. Почему он любит Мика, зачем скрывал это столько лет, как так вообще вышло? Зачем всё так? — Бедный малыш. Бедный мой мальчик. Господи.       Слишком сложно сейчас об этом думать, да это и было бы почти самоубийством — мозг загружен до предела, и каждую минуту выясняется, что и это еще не предел, каждую минуту наваливается что-то новое, как тюки на спину верблюда. Уже даже и ждешь этой последней соломинки, которая положит всему конец.       Кит — его дом, его семья, его гавань, его Близнец. Кит — консервативность до мозга костей и полнейшее отрицание каких-то новых формирующихся общественных ценностей. Кит любит его, и это нужно в первую очередь хотя бы осознать. — Что ты сказал? Ты что-то бледный какой-то. Все хорошо? Мик? Он пошатнулся, еще не понимая толком, что происходит; в груди стало невыносимо жарко и тесно, лоб взмок; а затем пространство накренилось и грязный линолеум почему-то с размаху ударил его по щеке. В голове зазвенело.       — Ни хрена себе! Мик!       Его потрясли за плечи, похлопали по лицу и, похоже, вконец отчаявшись, наградили увесистой пощечиной, равной по силе, пожалуй, недавнему падению на пол. После этого мутная пелена, висящая перед глазами, не то что бы совсем исчезла, но стала несколько прозрачнее.       — Мик, что с тобой?       Мик рефлекторно стиснул зубы. Звон в ушах стоял такой, что чей-то взволнованный голос пробивался через него тонким сверлом. Смутно знакомые окрестности с нового ракурса выглядели совсем ново. Он судорожно сглотнул: его вдруг начало подташнивать.       — Что с тобой? Мик? Чувак?       Мик моргнул: раз, другой. Каждое движение век смешивало окружающую обстановку в зыбкий хаос. Лицо, склонившееся над ним, показалось на удивление знакомым, и Мик зачем-то глупо хихикнул, потому что ему вдруг стало необъяснимо смешно.       — Расстегни ему рубашку, — мрачно посоветовал кто-то. Источник голоса Мику видно не было. — Да не целиком! Горло освободи и грудь.       Кит (напуганные широко распахнутые глаза, свисающая на лоб темная челка — в мерцающем мраке наконец стало ясно, кто опустился рядом на колени) послушно расстегнул четыре пуговицы на воротнике Мика и, подняв голову, оглянулся назад.       — Ладно, парни, валите к Эндрю, он вас звал, — сказал он, неумело пытаясь вплести в голос авторитетные ноты. — Я сам с ним разберусь, — и в ту же секунду — без паузы, совершенно жалобным почти детским шепотом:       — Мик, как ты? Тебе больно?       Мик снова тупо моргнул. Окружающее пространство перестало восстанавливаться из дрожащих деталей и стало вполне узнаваемым, хоть и чуть-чуть расплывчатым. Дверь скрипнула, свет, полившийся извне, несколько раз мигнул, а затем вновь стало темно и тихо: и правда, все по просьбе Кита вышли из гримерки.       — Я... — он облизал губы: во рту оказалось невероятно сухо. — Что случилось?       — Мы вошли, а потом ты сказал, что как-то душно, а в следующую секунду грохнулся... — растерянно сказал Кит, наклоняясь к нему. — Что с тобой такое? Почему ты не сказал до того, как мы вышли играть, что плохо себя чувствуешь? — не дождавшись ответа, продолжал он. — Погоди... Мик вздрогнул: чужие сильные руки скользнули по его ребрам, стиснули бока, приподняли тело над полом.       — Хоть на ковер тебя перетащу, блин... Он не сильно чище, а все-таки не так пыльно. Мик, чего ты такой тяжелый? — Кит, словно уловив его желание, протянул ему неведомо откуда взявшуюся бутылку воды и нервно засмеялся, как будто выдавливая из себя смех. Это подействовало: в звучании его голоса было что-то привычное и успокаивающее, и Мик глубоко вздохнул, чувствуя, как невидимые железные тиски, сдавливавшие грудь, понемногу ослабевают.       — Я просто... — он замялся: в лице Кита все еще был такой страх, как будто Мик не потерял сознание, а по меньшей мере в мгновение обзавелся тяжелой степенью инвалидности. — Кит, да ты что? Я жив, все нормально. Замотался просто. Не спал долго, ну и вот... ты видишь.       И это было правдой: первые гастроли по Соединенным Штатам оказались самым выматывающим опытом в жизни не только Мика, но и всей группы: изнурительные переезды из одного города в другой, бесчисленные концерты без передышки, а под конец дня — вечные поиски дешевого ночлега, не всегда успешные. Мик уже не помнил, когда он в последний раз проснулся и почувствовал себя отдохнувшим: дни в Америке слились в какую-то жуткую бесконечность, состоящую из слипающихся глаз, раздирающей рот зевоты, учащенного сердцебиения после лошадиных доз отвратительного на вкус крепкого кофе. Кофе был еще хуже, чем в Англии. Еда за редким исключением — тоже. По ночам Мику от этого всего хотелось плакать.       — Кошмар, Мик! — Кит покачал головой и вдруг нервно сжал его ладонь обеими руками. — Больше никогда так не делай, пожалуйста. Я... Мы здорово перепугались.       — Больше никогда не падать в обморок? — растерянно пробормотал Мик. Ему одновременно было неловко, что Кит так переживает, и в то же время до странного приятно — почти до вспыхнувших щек, до повлажневших глаз. Кажется, за него давно никто так не волновался. — Мой организм как-то забыл спросить у меня разрешения... терять сознание или нет.       — Да нет. — Кит, сам как будто застеснявшийся своего порыва, чуть отодвинулся от него и покраснел, спрятав руки в карманы. — Предупреждай, если тебе плохо, дубина!       — И что, кто-то отменит концерт ради меня? Кит вздохнул, оставив вопрос без ответа. Поднялся, отошел к сваленным вещам группы.       — Черные ребята — ну те, помнишь, которые перед нами играли несколько дней подряд?..       — Ну?       — Они мне посоветовали... в общем, если понемногу курить кое-что, то такого не будет. Ну траву, в смысле. Я пробовал. Это помогает, серьезно тебе говорю. — Кит методично открывал одинаковые сумки одну за другой, видимо, никак не находя то, что искал.       — Да что ты говоришь? — Мик приподнялся на локтях.       — Да. Они сказали, типа, всё, что нужно, чтобы пахать каждый день и не падать лицом в линолеум, как ты сейчас — это косяк в день и таблетка бензедрина.       — Бензедрина? Я случайно не напишу "В дороге" после этого?       — Чего? — Кит, похоже, не понял, к чему клонит Мик. — Да всё нормально должно быть. Просто — серьезно, чувак, — не доводи себя до такого состояния.       — Да уж, — вздохнул Мик. Нашел силы сесть, прислонился спиной к стене, подтянул ноги под себя. — Я не довожу, оно само... Не нравится мне эта Америка! Аж реветь по ночам тянет.       — Меня тоже, — неожиданно сказал Кит. — Я понимаю. Очень страшно осознавать, что во всей огромной стране ты никому нахрен не сдался.       — И кофе... — грустно добавил Мик.       — И кофе тоже, — согласился Кит.       В дверь яростно замолотили. В тот день группе там больше было делать нечего: в гримерке, в клубе, во всём городе. На следующий день они снялись с места и устремились в Чикаго, оставляя Мэдисон позади, а следующей ночью Мик и Кит, лежа в соседних кроватях и стараясь никого не разбудить, шепотом вспоминали жизнь в паршивой квартирке на Эдит-гроув — и смеялись, смеялись, смеялись как ненормальные.       Кит спал. Мик осознавал, что недопустимо было оставлять его в таком состоянии, но решил: пока слышно его дыхание (ставшее глубоким и размеренным), он не будет ничего предпринимать. Он бы и сам сейчас с большим удовольствием заснул, вот только мысли, терзающие мозг, едва ли дадут ему это сделать.       Кит спал, и самый сильный толчок под ребра не пробудил бы его от сна, чугуном сковавшего все части тела, невидимой пощечиной выключившего боровшееся до последнего сознание. Да и сам Мик чувствовал себя почти так же: только громкие шаги по лестнице и голос парамедика отрезвили его: он, стоя столбом посреди комнаты, будто в тумане наблюдал, как Киту делают укол в сгиб локтя, потом — в плечо; будто в тумане слышал то, после чего еще полчаса назад упал бы на колени и возблагодарил бы высший разум: "мы ввели ему адреналин, все должно быть в порядке".       — Нужно вывести наркотик из организма, сэр. Мы можем забрать мистера Ричардса в клинику...       — Если так будет лучше, — механически сказал Мик.       — Возможно, ему будет лучше дома, — только сейчас Мик пригляделся и вдруг понял, что врач — молодая девушка с усталым, но приятным лицом. — Но при нем должен дежурить... специальный работник. Минимум двое суток. А всем остальным лучше пока не беспокоить.       — Как скажете, — пожал плечами он. Невообразимая апатия давила на плечи, наползала со всех сторон, мешала дышать. Оставалось что-то единственное, что не давало прямо сейчас лечь на пол и уткнуться лицом в колени.       — Мальчик, — вспомнил Мик. — У Кита маленький сын. Они сейчас вдвоем, и... за ним совсем некому присмотреть. Это возможно... если я возьму его к себе на несколько дней? Девушка озадаченно нахмурилась.       — Не думаю, что это проблема. — Она отошла к лежащему на столе бланку, сделала какие-то пометки карандашом. — Оставьте свой номер телефона, кстати. На всякий случай.       В машине он вспомнил о бутылке: "Барон Фурнье" сорок третьего года, ровесник Мика и Кита, приятно ложился в руку янтарной тяжестью. Убедившись, что Марлон заснул, свернувшись калачиком на сиденье, Мик открутил крышку и позволил слезам, выступившим на глазах от большого обжигающего глотка, скатиться по щекам вниз. Еще глоток. Еще, еще... Достаточно непочтительное обращение с алкоголем, которому тридцать лет. Ох уж этот французский бренди, вызывает совершенно неконтролируемое слезотечение.       Дорога до дома длинная. У него есть время на самоистязания. Время, которое измеряется не только в минутах или часах — но и в унциях напитков крепче сорока градусов.