And the guitar player gets restless

      Ночь была прохладной и тихой. Мик почти не помнил, как он попал домой — открыл, кажется, дверь едва ли не лбом, взвалив на плечо спящего Марлона (этого ребенка, похоже, разбудить не смогла бы даже ядерная тревога) и сжимая почти опустевшую бутылку бренди другой рукой. Бьянка, зная своего мужа, решила отложить расспросы до неопределенного времени, и спустя еще несколько часов, когда тьма за окном слегка рассеялась какими-то неравномерными клочками, а неяркий английский рассвет вяло забрезжил за горизонтом, Мик обнаружил себя на полу в комнате для гостей и обессиленно поморщился, осторожно поворачивая голову влево: его начинало подташнивать, неприятное ощущение в желудке усиливалось с каждой минутой... пойти бы проблеваться как следует — но при единой мысли Мика о том, чтобы подняться с пола, начинал плыть даже тот кусок окружающего пространства, который он видел перед собой, лежа навзничь в пыльной спальне. Он сжимал в ладони недопитую бутылку белого вина так отчаянно, словно она была последним шансом спасти его жизнь, но на самом деле вино, которым он, добравшись до дома, зачем-то решил запить бренди, пожалуй, и было виновато в том, что он не мог даже головы приподнять. Тем не менее Мик жадно пил, пытаясь захмелеть и, с каждым глотком терпя неудачу за неудачей, приходил в бессильное отчаяние — алкоголь влек за собой все что угодно от тошноты до желания жалеть себя и беззвучно плакать, но только не спасительное и долгожданное забытье.       Слишком много на него — вернее, не на него — свалилось за эти два дня, и минувшая ночь словно припечатала случившееся мощным ударом под дых, ощущавшимся до сих пор почти физически, до слабости в руках и ногах. Мик страшился лезть в свои мысли глубоко и поэтому лишь осторожно оценивал объем и тяжесть того, что вертелось у него в голове, как обычно бережно ощупывают ушиб перед тем, как понять, сломана кость или нет.       "Это так страшно," — Мик, кажется, не произнес этого вслух, но его запекшиеся губы судорожно дрогнули, он поморщился и рефлекторно облизал их, чувствуя кисловатый привкус вина.       Это страшно, все жутко и чертовски страшно, и он до сих пор инстинктивно запрещает себе это осознавать — но этой ночью у Кита была передозировка, из-за которой он мог перестать дышать и заснуть навсегда, и кошмарную нелепость этой ситуации отягощала вина Мика: в кои-то веки наркотик, который принял Кит, был чистым концентратом, и Мик знал это как что-то само собой разумеющееся, и не счел нужным сообщить ему об этом.       А еще — в попытке спастись из липкого плена бесконечных проблем Кит, взяв с собой только сына, срывается на другой конец света, чтобы начать новую жизнь, а потом круг, чёрт возьми, замыкается, и героин, корень всех его бед, находит его в собственном доме, в убежище, которое раньше казалось таким надежным. Жизнь, думал Мик, так нелепа и жестока: по отвратительной насмешке судьбы Кит обвиняет мать своего ребенка в наркомании и безответственности, а через два дня это бумерангом возвращается к нему. Еще чуть-чуть — и всё могло быть кончено.       Мик шмыгнул носом и повернулся на другой бок, чувствуя щекой какие-то крошки на давно не мытом паркете. Перед глазами у него все еще плыло, но уже меньше, и неотвратимая ясность всё так же крепко сидела застрявшей щепкой в усталом сознании.       Кит любит его, любил всегда — словно ему мало потрясений, получи-ка, Мик, еще одно. При воспоминании об остановившихся, влажно блестевших в темноте глазах Кита внутри что-то сжималось окоченелой рукой до боли и тошнотворной жалости: на этот раз точно не к себе, а к Киту, потому что... всё это время? Серьезно? Мик не представлял, как можно прожить десять лет в браке — а как же тогда десять лет просто любить человека одного с тобой пола, свыкнуться с этим и ни о чём никому не говорить? Вот оно что: шокирующий факт заполнил некоторые зияющие пустотой логические дыры в происходящем — теперь наконец стало ясно, почему Кит так отреагировал на упоминание в статье о них с Дэвидом. Чёрт бы с ней со статьей, со всем — почему-то теперь в памяти всплывали перемешавшиеся детали, всегда казавшиеся сами собой разумеющимися: вот Кит в отеле Парижа гладит его теплой ладонью по голым плечам, пока Мик не может справиться с позорными слезами; вот Мика выворачивает наизнанку так, что он, кажется, вот-вот отдаст богу душу, а Кит держит его за волосы и отчитывает, что тот совершенно не умеет обращаться с наркотой (!); вот Кит вручает заболевшему Мику кружку с горячим молоком, которое Мик всем сердцем ненавидит, и не сводит с него пристального взгляда, пока кружка не опустеет; вот Кит обвиняет Мика в том, что тот спал с Анитой на съемках "Представления", и смотрит на него знакомым взглядом. Мик знает этот взгляд, он означает, что Кит сейчас его ударит, — но Кит зло всхлипывает, судорожно засовывает кулаки в карманы и выходит из комнаты. Мику захотелось завыть: почему он раньше принимал всё это как должное? Ему даже в голову не приходило, что за проверенной годами дружеской привязанностью может стоять что-то ещё. Что с Китом вообще может такое быть.       Прикосновения. Очередная важная деталь, ускользнувшая от его внимания. Кит не слишком любит прикосновения чужих людей: Мик иногда видел, как тот, ничем себя не выдавая, внутренне сжимался, когда во время очередной фотосессии фотограф просил кого-то из группы обнять его за плечи. С Миком же всё было по-другому — Мик помнил два предыдущих дня с ужасающей точностью, вплоть до звуков и тактильных ощущений, и прекрасно знал, что Кит в его покровительственных объятиях был подавлен, расстроен, зол — но не напряжен. Физический контакт между ними присутствовал всегда, всю жизнь, и это было нормально — настолько нормально и естественно, что Мик никогда об этом не задумывался. Даже во время близких отношений с Дэвидом, даже желая трахаться сию же секунду, Мик всегда психологически расслаблялся не сразу — приходилось специально напоминать себе о том, что в близости с мужчиной нет ничего предосудительного. А Кит? Кит — почти своя плоть и кровь, и Мик чувствовал, что не стал бы его стесняться, даже если бы оказался спящим с ним без одежды под одним одеялом. Если бы Кит, в конце концов, хоть раз попытался поцеловать его, осознал Мик, он бы, не задумываясь, с готовностью поцеловал Кита в ответ, потому что... ну а как может быть ещё? Но Кит не попытался. Ни взглядом, ни словом не выдал себя за все эти годы.       Мик с трудом вздохнул, поднялся с пола и лёг на кровать. Снять ботинки, заставить себя сделать это... Хотя черт с ними, он всё равно уже утратил человеческое лицо. Это последнее, что сейчас его беспокоит. Бог знает, все, что ему сейчас нужно — наконец заснуть. Нужно заснуть — а затем суметь заставить себя не сидеть круглосуточно у телефона, ожидая звонка врача и прилипнув взглядом к циферблату. Желание вернуться к Киту и обнаружить его в бодром здравии так остро сидело в подкорке, что не давало подумать ни о чём другом, не давало выпрямиться и дышать спокойно. Мик не знал, что они будут делать с Китом, о чем будут говорить после всего случившегося — ему просто нужно было его увидеть, а дальше, верно, всё остальное показалось бы на фоне произошедшего ерундой и постепенно наладилось бы само.

***

      — Мик, а где папа? — неожиданно спросил Марлон, плюхнувшись Мику на колени. Полуторагодовалая Джейд Джаггер была хорошим компаньоном для подвижных игр, но говорить толком еще не умела — видимо, по этой причине Марлон иногда приходил к Мику. Тот не отталкивал его — было ясно, что ребенку нужно общение. Пусть он хотя бы несколько дней поживет с их семьей в идиллии и покое.       — Папа заболел, милый, — пояснил Мик. — Он заболел, и нельзя было мешать доктору его лечить. Но мы уже завтра можем к нему поехать. Я съезжу сам и посмотрю, хорошо ли он себя чувствует, а затем привезу тебя. Договорились?       — Теперь он выздоровел?       — Теперь? Еще не совсем, но он уже поправляется. Все будет хорошо. Врач наконец позвонила днем, застав Мика врасплох: два дня он так ждал звонка, что в какие-то моменты ловил себя на том, что неподвижно сидит у телефонного аппарата и прикидывает, в какой момент времени он все-таки зазвонит. Затем ожидание, как и любое острое переживание, ставшее долгосрочным, чуть притупилось, и Мик отвлекся, успокаивая себя тем, что если бы случилось что-то плохое, с ним бы точно сразу связались. Ну а затем ему и правда позвонили — на четвертый день после того, как он покинул дом Кита. Хорошие новости: Кита больше не рвет, ему уже не больно, он понемногу ест и кое-как держится на ногах — но всё еще очень слаб и большую часть суток просто спит. Если мистер Джаггер не возражает, его лучше навестить завтра, а еще лучше будет не оставлять его одного еще несколько дней — просто чтобы убедиться, что окончательная реабилитация пройдет без происшествий.       Мистер Джаггер подавил желание сорваться с места сию же секунду и решил, что не возражает. За прошедшее время все случившееся не забылось, но стало похоже на детальный сон — если думать о чем-то слишком часто, мысли могут стать похожи на полустертую заезженную пластинку и не восприниматься с прежней остротой. Пожалуй, это и к лучшему — тем легче им с Китом будет увидеть друг друга после этого всего. Тем с большей вероятностью он, Мик, сможет оставаться спокойным и по возможности здравомыслящим.       — А где мама? — вдруг сказал Марлон. — Я давно её не видел. Мик тяжело вздохнул, понимая, что не удивляется: он подсознательно ожидал подобного вопроса и догадывался, что Кит не утруждал себя разговорами с ребенком на эту тему.       — Ты скучаешь по маме, Марлон?       — Ага. Тяжело придется Киту. Он, верно, и не подозревал, что все окажется не так просто.       — Марлон... — Мик осторожно снял ребенка с колен и поставил на пол. — Иди поиграй, хорошо? Мне нужно... кое-что сделать. Номер всплыл в памяти не сразу, попытки с третьей. Мик вытянулся на диване, прижав телефонную трубку к уху, в ожидании, пока установится соединение через Атлантический океан. Он бездумно слушал потрескивание и шорохи в трубке, этот звук как будто успокаивал — и когда на другом конце провода наконец ответили на звонок, это выдернуло Мика из задумчивости.       — Да. Голос у Аниты был тусклый и уставший. Который сейчас час на Ямайке? Может, он ее разбудил?       — Здравствуй, Анита. — Он прокашлялся: в глотке внезапно пересохло. — Я не помешал?       — Джаггер?! Он вздохнул и подтянул ноги под себя. Как он ей всё это объяснит? "Анита, знаешь, тут выяснилось, что Кит тебя не любит, а любит меня, но никто не хочет, чтобы ты загнулась от героина, поэтому..."       — Мик, у тебя есть что-нибудь? Мне нужно... — она замолчала, словно сбившись с мысли. — Ладно. Ты сейчас где? Про тебя вообще ничего не слышно. Если забаррикадироваться в доме в обнимку с ложкой и иглой, не читая газет и не включая телевизор, то не услышать можно и о начале Третьей мировой войны.       — У меня ничего нет. И я сейчас в Лондоне.       — Тогда какого чёрта тебе вообще от меня понадобилось? "Ей нужна помощь," — сказал тогда Кит, и, видимо, был прав как никогда в жизни. Помощь в этом грёбаном мире нужна, кажется, всем и каждому.       — Тебе нужно завязать.       — Нет.       — Послушай меня. Это важно. Кит...       — Так вот зачем ты звонишь? Он передал тебе эту неприятную обязанность? Почему бы ему самому со мной не поговорить?       — Потому что у него была передозировка. Молчание, повисшее в трубке, было таким долгим, что Мику на мгновение показалось, что связь отключилась.       — Мик, что с ним сейчас? — наконец тихо спросила Анита.       — Всё будет в порядке. Но я... мы думаем, что тебе надо лечь на детокс. — Он искренне надеялся, что его голос прозвучит как можно более убедительно. — Ты уже делала это раньше?

***

      Кит спал.       Мик, растерявшись, застрял у прохода, понимая, что не знает, о чем будет говорить, но увидел, что Кит лежит на кровати, вытянувшись на боку и укрывшись толстым пледом. Когда половицы скрипнули, он не проснулся — шевельнул рукой и согнул ногу в колене, но ресницы даже не дрогнули, и лицо, спокойное и безмятежное, не изменило своего выражения.       Мик непроизвольно сжал кулак. Ногти впились в ладонь. Он не видел Кита четыре дня, а чувство такое, словно они расстались месяц назад. Слежавшиеся тёмные волосы падали на лоб, черты лица болезненно заострились, глаза запали, губы как будто не были раньше такими покусанными. Героиновая ломка — вещь не из приятных. Мик знал, как это бывает: лезешь на стену от боли и тошноты, организм будто отторгает сам себя. Романтичного и красивого в этом мало. Хотя Кит, подумалось Мику, именно сейчас невероятно красив — когда изможденное лицо подернуто тенью усталого облегчения, что всё наконец закончилось, и губы расслаблены, а чёрные ресницы отбрасывают неподвижную тень. Господи. Обнять его, пока не затрещат ребра и не заболят руки, пока он наконец не скажет, что все хорошо, пока все не станет хорошо на самом деле. Потому что обнимая Кита, Мик и сам чувствовал себя лучше. Почему только сейчас это становится очевидно?       Кромка солнечного диска уже почти соприкоснулась с линией горизонта, когда Кит наконец вздохнул и открыл глаза. Он окинул комнату расфокусированным взглядом, прищурился и, видимо, наконец разглядел Мика.       Сердцебиение переросло в грохот в ушах. Ладони намокли. Мик почувствовал, будто он делает шаг в бездну.       — Мик... Мик молчал. Кит смотрел на него непонимающим взглядом.       — Мик? Ты здесь давно?       — Я... Нет, не очень. — Он глубоко вздохнул, пытаясь выровнять сердцебиение и собраться с мыслями. Если он не выскажет всего, что передумал за эти дни — то, верно, взорвется. — Объясни мне, ёб твою мать, какого черта ты натворил?       — А?..       — Ты чуть себя не угробил, придурок хуев! Ты забрал от Палленберг своего ребенка, решив, что ему с тобой будет лучше, и через два дня решил, что хватит с тебя родительских обязанностей? — Голос у него внезапно сел. В горле появилось что-то давящее, мешающее дышать и говорить. — Ты сам поступил как ребенок. Это безответственно! Я говорил тебе, ещё тогда, помнишь?!       — Мик, я...       — Ты бы, чёрт возьми, только знал, сколько у меня прибавилось седых волос, пока я ждал с тобой неотложку. Я говорил тебе, Кит, — голос дрогнул. Сейчас прорвет, слезы хлынут ручьем. Так всегда и бывает, более неподходящего момента не придумать. — Я... я знал, что это ничем хорошим не закончится. Кто бы мог подумать. Господи, я... Я...       Мик непроизвольно поднял намокшие глаза и наткнулся на взгляд Кита. И потерянно замер, потому что все, что было в этом взгляде — безграничная усталость. Ни капли раздражения — а ведь прежде Кит не позволил бы ему и голос на себя повысить, мало бы не показалось. Пустые, тусклые, безжизненные глаза — словно от человека только физическое тело и осталось, а он сам бесследно растворился в пустоте.       — Го-осподи, — почти беззвучно протянул Мик. Ему вдруг стало ясно, что Кит ничего не помнит. То признание благополучно исчезло из его памяти, как, наверное, и все события той страшной ночи. Можно не говорить ему ни о чём — и сложный разговор о жизни, о любви, о том, что правильно и что не очень, больше не висел бы над Миком дамокловым мечом. Можно спокойно поздравить его с выздоровлением, посидеть для приличия полчаса и вернуться домой.       Кит смотрел на него — устало и без выражения, но смотрел не отрываясь. Руки, кажется, еще сильнее похудевшие, лежали на коленях. Потрескавшиеся губы шевельнулись — будто он хотел что-то сказать, но передумал. И Мика словно ударили по лицу — на глазах снова выступили непрошеные слёзы. Свои слова назад не заберешь — остается только попытаться вложить другому человеку в голову то, что чувствуешь сам, сформулировав как можно точнее, уповая на то, что он поймет.       — Прости меня, я не хотел, — сипло сказал Мик и шагнул к нему. Точнее, его будто швырнуло к Киту сгустком невидимой силы — он опустился на кровать рядом и изо всех сил прижал Кита к себе, одновременно стараясь осознать, что тот действительно в порядке, гладя его по спине и затылку, прижимаясь лицом к его шее, сжимая в ладони его пальцы.       — Я испугался до ужаса тогда... И поэтому это всплыло сейчас, — шепнул Мик, и ему показалось, что Кит слабо кивнул. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел произносить ни слова из того, что сейчас сказал. Ты хотел как лучше, я знаю. Ты... молодец, что выкарабкался. Только никогда, никогда больше так не делай! Он глубоко вздохнул: слезы стояли в глазах, и приходилось прикладывать большие усилия, чтобы не дать им скатиться вниз. Впрочем, это казалось не слишком важным. Не важнее того, кого он сейчас стискивал в истерической хватке, подсознательно боясь разжать объятия хоть на миллиметр. Кит вдруг тихо вздохнул, и Мик вздрогнул: его обожгло чужое дыхание. Лицо Кита было совсем рядом, только голову поверни — и Мик повернул, ласково и неосознанно потянувшись к его губам. Это получилось настолько естественно и показалось до такой степени само собой разумеющимся, что он не сразу понял, что случилось. Мик не встретил преграды: теплые обветренные губы Кита замерли только на пару секунд, а потом шевельнулись, заставив сердце Мика ухнуть в пропасть (это все что, происходит на самом деле?!); а затем на затылок Мика вдруг опустилась твердая рука, и чужие зубы задели его нижнюю челюсть, а чужой язык проник в рот, заставив Мика вздрогнуть. Кит целовал его отчаянно и почти грубо, наваливаясь на него всё сильнее и вдавливая его голову в подушку, и только когда Мику показалось, что он уже совсем не может дышать, Кит вдруг отстранился и прижался лицом к его плечу.       — Мик...       — Ты мне чуть нос не сломал, — растерянно сказал Мик, выпрямляясь на кровати. К такому он не был готов. У него все еще пылало лицо, и на губах словно оставалась печать губ Кита — такие поцелуи просто не могут пройти бесследно. Мик был рад, что он сидит: на ногах ему бы точно устоять не удалось.       — Извини. На секунду подумал, что я все-таки сдох и это моя награда за пережитые страдания и первый и последний шанс тебя поцеловать, — Кит невесело засмеялся, не поднимая головы. — Мик, что происходит?       — Ты... — Мик замолк. За прошедшие дни он много раз думал над тем, как же начать разговор, но в результате так и не пришел ни к одной удачной формулировке. Не говорить же напрямую: "ты тут мне кое-что рассказал, забыл?" Он вздохнул и машинально облизал губы (недавнее прикосновение к ним все еще чувствовалось и не пропадало). — Кит, ты ничего не помнишь? Совсем-совсем ничего?       — Безусловно, что-то я пока еще помню. Ты о чем?       — Когда мы ждали врача... Ты сказал мне, что не любишь Аниту.       — Так. — Кит кивнул. — Я сказал это тебе даже раньше, по-моему. Что ещё?       — Ещё... — Глубокий вдох: впору сначала сделать, а потом уже пожалеть. — Ты сказал, что на самом деле ты всё время любил... Мик не договорил: ему бросилось в глаза то, как Кит побледнел, хотя он пытался отвести от него взгляд и смотреть в сторону. Но Кит смотрел на него не отрываясь, и лицо его, кажется, сильно напряглось.       — Это правда, Кит? — слова шли с языка с трудом, больше похожие на хриплое дыхание. Кит откинулся на спинку кровати, закрыл глаза. Сложил руки на коленях.       — Я всё-таки сказал тебе это... — он покачал головой. — Да, Мик. Это правда. Я люблю тебя. Я так давно тебя люблю и так привык к этому, что, кажется, это длится всю жизнь... и почти не болит. Жалость, как и той ночью, охватившая Мика, на этот раз не была смешана с ужасом — скорее с ласковой теплотой, разлившейся по телу. Поступки Кита по отношению к Мику давно говорили: "я люблю тебя", кричали во всеуслышание — но Мик не считал нужным уделять этому внимание. Нужно было облечь всё в слова, помахать перед его носом таблицей с ярдовыми буквами, чтобы до него наконец дошло.       — Знаешь, — негромко сказал Мик. — Я бы на твоем месте меня не любил. Это довольно сомнительное занятие. Кит слабо усмехнулся: мол, мне ли не знать. В выпущенной из льняных брюк расстегнутой белой рубашке он выглядел каким-то до ужаса хрупким: худые ноги вытянуты, на ребрах и ключицах натянута кожа — ямайский загар за эти дни сменился нездоровой бледностью.       — И тебя не смущает, что я... тоже мужчина, да? — осторожно спросил Мик. Он сам ощущал всю глупость этих вопросов, но ему нужно было вызвать Кита на диалог. Нельзя было оставлять всё до такой степени неопределенным.       — Нет, — устало сказал Кит. — Я не гей, если тебя это интересует. Это очень странно. Я не могу дать этому название. Ты понимаешь, я очень долго отказывался это принять, я представлял себя с другими мужчинами, не с тобой, и это было... да, странно. Я люблю женщин, Микки. Но тебя я люблю больше. Он все еще не открывал глаз — опущенные темные ресницы еле заметно подрагивали, и Мик подумал, что видел их совсем близко. Целовать Кита, с запозданием осознал он, оказалось приятно, так приятно, что во всем теле кости как будто превращались в липкий мёд, еще немного — и весь растечешься по кровати. Сказывалась глубокая эмоциональная привязанность в течение долгих лет? Мысль о том, что тебя любят? Или просто бурная радость, что с Китом наконец всё будет хорошо?       — Слушай... — Мик тяжело вздохнул и увидел, что Кит открыл глаза и опустил взгляд, почему-то избегая смотреть на Мика. — Я просто хотел сказать... Мы можем поговорить об этом, если ты хочешь. А можем не говорить прямо сейчас и заняться чем-нибудь совсем не обременительным и приятным, и если ты всё же захочешь обсудить... что-то важное, ты можешь сказать мне об этом в любой момент. Договорились? А может, с некоторыми вещами гораздо проще сладить, пока они не облечены в словесную форму и незримо витают в воздухе? В конце концов, сейчас он испытывает облегчение почти до слез вперемешку с мучительной нежностью, и от смеси этих чувств хотелось не то вдохнуть полной грудью, не то нервно засмеяться — что-то такое же острое он испытывал только в давнем отрочестве, солнечном и пьянящем как ранняя весна.       Кит продолжал молчать, но Мику показалось, что что-то незримо изменилось в его лице — то ли складка у губ расслабилась и исчезла, то ли смягчился напряженный взгляд. Мику захотелось поцеловать его снова, потому что в животе что-то судорожно сжималось, и надежда снова ощутить горячие и твердые незнакомые губы — хотя бы на пару секунд, а то он так и не понял, каково это — целовать Кита — не давала возможности сосредоточиться на чем-то еще.       — Мы можем поговорить потом, Мик? В любой момент?       — Конечно. В любой момент. Кит наконец слабо улыбнулся и, протянув руку Мику, нащупал его ладонь и крепко сжал.       — Я по тебе соскучился.       — Я тоже, — быстро сказал Мик. Тёмные глаза Кита смотрели на него спокойно и тепло. — Думаю, нужно отправить шофера за твоим ребенком, да? Марлону было скучновато без тебя.       — Как он?       — Просто замечательно. Учил Джейд играть в Бэтмена и Джокера. Кит негромко рассмеялся.       — Правда, что ли? Я читал ему комиксы про Бэтмена. Буквально несколько дней назад. Не думал, что это так его впечатлит.       Кит заметно оживился: он сел на кровати, прислонившись к спинке, и заговорил о чем-то незначительном, все время сбиваясь и перескакивая с темы на тему. Глаза у него буквально сияли, словно зрачки были на самом деле маленькими озерами, воду в которых золотит солнце — Мик такого никогда в жизни не видел. Кит всё никак не выпускал ладонь Мика и, кажется, делал это неосознанно, то сжимая ее, то поглаживая другой рукой, и Мику казалось, будто по их сцепленным рукам перетекает какое-то электричество, потому что Кит вправду вел себя так, будто его включили в сеть, а Мик чувствовал, как в груди что-то постоянно увеличивается до предела и иногда расслабляется на мгновение, давая лишь выдохнуть и в очередной раз бессмысленно и счастливо улыбнуться.       ...Когда Кит задремал, Мик осторожно высвободил ладонь и бесшумно вышел в другую комнату. Нужно было наконец вернуть Марлона домой. * * *       — Милая, в чем дело? — сонно пробормотал Мик, зарываясь лицом в подушку. Он сам не понял, почему сейчас проснулся — что-то словно выдернуло его из крепкого сна, то ли легкое прикосновение, то ли еле слышный шепот. Почему Бьянка его будит? Она всегда дает ему отдохнуть. Мик даже не помнил, когда он в последний раз просыпался от какого-то беспокойства извне. Кровать сегодня особенно мягкая и удобная — или так всегда кажется, когда ты не выспался?       Он, постепенно приходя в сознание, вздохнул и открыл глаза. В дверях кто-то стоял — кто-то полуголый, в длинных пижамных штанах, кто-то очень знакомый.       То, что он остался здесь на ночь, получилось само собой, да и выглядело чем-то само собой разумеющимся. Поздним вечером Кит проводил его до спальни и молча вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.       — Кит? — Мик приподнялся на локтях. Зевота сковала челюсти, и следующие слова он смог выговорить только секунд через десять. — Ты чего? Кит вздрогнул и посмотрел на него — кажется, виновато. На шее у него висел какой-то амулет на шнурке — это Мик разглядел постепенно, уставившись на Кита и ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.       — Не спишь? — хрипловато поинтересовался Кит и откашлялся. — Или я тебя разбудил?       — Не разбудил, — растерянно сказал Мик. — А ты чего? Не спится?       — Типа того. — Он неподвижно стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку.       — Иди сюда, — внезапно решившись, сказал Мик и отодвинулся от края кровати. Странное ощущение, притихшее за вечер, вновь шевельнулось под ложечкой.       — Куда?       — Ко мне. Под одеяло. Иди скорее, не стой, холодно же! От Кита пахло ожидаемо — сигаретами, этот запах самых крепких "Мальборо", кажется, впитался в его кожу и волосы и теперь будет с ним вечно. Мику нравился запах сигарет. Еще Кит и правда был весь холодный и, наверное, замерзший. Мик прижался к его плечу и засмеялся. Сонливость внезапно прошла.       — Какой ледяной! Замерз, да?       — Немного, — признался Кит. — Ты зато горячий весь.       — Ага. — Мик вытянулся и вздрогнул, нащупав пальцами ноги чужую ступню, тоже холодную. — Чего тебе не спится-то? Кит вздохнул. Его пальцы словно невзначай скользнули по предплечью Мика.       — Да снится хрень всякая. По ночам. Днем нормально, отсыпаюсь как могу. А ночью... Началось, еще когда меня ломало по полной. Не проходит пока. Просыпаешься весь в поту, просто пиздец какой-то. Страшно. И одновременно стыдно за себя, что боишься каких-то снов. Даже если ты уже взрослый и самостоятельный мальчик, порой необходимо, чтобы было к кому прийти в постель, когда ночью становится одиноко и страшно. И порой необходимо быть для кого-то тем самым человеком, который всегда пустит под свое одеяло.       — Вот дурак, разбудил бы меня сразу, — укорил Мик и, не в силах избавиться от чувства, будто радостно прыгает в пропасть со скалы, крепко обнял Кита, прижав его к себе. Мик спал без майки и сейчас в полной мере почувствовал животом прохладу еще не согревшегося тела.       — Да ладно, — вздохнул Кит, медленно поворачиваясь к нему. — Херня. Это всего лишь страшные сны. Все от них иногда страдают.       — А что тебе снится?       — Как объяснить... — Он высвободил руку, почесал затылок. — Стоит мне попытаться заснуть, как мне начинает казаться, что я задыхаюсь. Лицо Кита было в паре дюймов. Как утром. Одно движение — и...       — Слушай, это совсем не херня, — сбивчиво сказал Мик, гоня от себя непрошеные мысли. — Буди меня сразу же, если такое будет. Кит вздохнул и вдруг тоже обнял Мика под одеялом, прильнув колючей и, как показалось Мику, влажной щекой к его плечу. Пара дюймов. Пара грёбаных дюймов. Сердце колотилось бешено, в темноте перед глазами особенно ярко вспыхивали пламенные цветы. Мик гладил Кита по голове и по спине, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться.       — Я уговорил Аниту лечь на детокс, — вдруг шепотом сказал он, надеясь что незримый образ матери детей лежащего рядом с ним человека отгонит болезненные мысли.       — Хорошо, — тоже шепотом отозвался Кит. — У меня бы не получилось. Спасибо.       — А еще, — поспешно проговорил Мик, — еще врач сказал, что кто-то должен приглядывать за тобой еще несколько дней. Пока ты совсем не поправишься. Я мог бы... Если ты хочешь...       — Мик... Кит не улыбался, но в его глазах — даже в темноте — снова солнце золотило черный омут. Мик сглотнул, во рту у него пересохло. Он потянулся к Киту и чмокнул его куда смог достать — в щеку ближе к уху. Это было наибольшее, что он мог позволить себе сделать — и наименьшее, что могло бы дать накопившимся эмоциям выплеснуться. Кит вздрогнул и мгновенно обмяк, прильнув к Мику всем телом.       — Мик... — его губы шевельнулись почти беззвучно, горячая ладонь стиснула пальцы. — Мик, я...       — Что... Как в Библии, — отозвался Мик, понимая, что еще немного — и просто не выдержит. — Читал когда-нибудь Библию? But whosoever shall kiss thee on thy right cheek, turn to him the other also.*       — Не читал, но знаю, что там было не совсем так, — глуховато усмехнулся Кит, всё же подставляя Мику другую щеку. Пусть так. Хотя бы так. Всё происходящее заставляет что-то выворачиваться наизнанку, оставляя в груди лихорадочное биение сердца, а в руках и ногах — тряпичную слабость.       Он останется здесь под предлогом необходимости заботиться о незадачливом чуть не сторчавшемся приятеле — а тем временем стоит самому подумать о том, чтобы оставить Кита одного хоть на несколько часов, как смертельный холод, казалось бы, исчезнувший, снова пронизывает внутренности.       — Спокойной ночи, Мик, — Кит зевнул. Это хороший знак: может, сейчас он крепко заснет и его не будут мучить кошмары? Да и голос его звучит уже устало и умиротворенно. — Спокойной ночи. Поцелуешь меня? — Мик сам не знал, зачем просит об этом, но счастливо улыбнулся, когда Кит, чуть помедлив, ткнулся теплыми губами ему в висок и вздохнул. Господи, господи-господи-господи, поцеловать бы его по-настоящему, как следует — без утренней истеричной неловкости, ласково, чтобы хоть как-то выплеснуть боль и нежность, накопившиеся за эти дни с того самого момента, когда Мик обнимал его на кухне, обещая, что всё будет хорошо. "Что происходит?" — этот вопрос всплыл в голове без обычной панической интонации, скорее как спокойный и праздный интерес. Так уж ли важно, что происходит с ним и с ними, если сейчас, сию секунду тебе так приятно обнимать человека под одеялом, не думая ни о чём постороннем?       Рука Кита обвилась вокруг шеи Мика, и тот закрыл глаза. В животе что-то трепыхалось, заставляя сжимать зубы до скрипа и выравнивать дыхание, а затем Кит вдруг задышал глубоко и ровно, и Мик понял, что тоже засыпает.