Время собирать камни

В комнату Гилберта отвел Брейк. Уже лежа в постели, Гил подумал, что Зарксис оказался тем человеком, благодаря которому он вообще пережил эти сутки – столько понимания и тактичной поддержки тот оказал ему за это время. Спал Гилберт плохо. Всю ночь его беспокоили сны – то о прошлом, то о событиях прошедшего дня: сцены насилия и пожара, неожиданные слова Зэя Безариуса, флирт Оза с Юджином, его холодные глаза и снова и снова произносимое «никогда» - все это заставляло его то и дело просыпаться и некоторое время смотреть в потолок, на котором сплетались, равномерно покачиваясь, тени ветвей. Гил старался не думать – все равно сейчас это было бесполезно, но сны он контролировать не мог, и подсознание отрывалось вовсю. Утро началось с обязательного визита Зарксиса, который так и не уехал из поместья, оставшись, по его собственным словам, до завершения стабилизации состояния своего подопечного. Брейк задал несколько вопросов про самочувствие, проверил пульс и приказал пить больше воды, чтобы поскорее нормализовать обменные процессы после стресса. - Никаких лекарственных препаратов я прописывать тебе не буду, - заявил он, по обыкновению запрыгивая на стол и болтая ногами. – У тебя удивительно крепкая психика, да и вообще – не стоит баловаться антидепрессантами. Тем более что я не вижу ничего такого, с чем ты уже не мог бы справиться самостоятельно. Гилберт, который был бы совсем не против хоть немного расслабиться, хмуро посмотрел на жизнерадостного психотерапевта. - Ну да, - проворчал он, начиная злиться. – Что такого со мной произошло? Это ведь в порядке вещей: в течение суток понять, что убил сына одного из великих герцогов, оказаться отвергнутым любимым человеком, вспомнить забытое насилие и полностью пересмотреть свои взгляды на того, кого еще недавно считал бесчувственным скотом. Такое происходит каждый день; зачем же мне помощь? - О, ты жалеешь себя? – весело спросил Брейк. – Это естественно, но совершенно напрасно, Гилберт. Скорость твоего восстановления такова, что ей могли бы позавидовать больше восьмидесяти процентов людей, прошедших через схожие жизненные обстоятельства. Ты ведь все еще считаешь себя исключительным, да? Могу тебя разочаровать – очень многие переживают в детстве насилие: принуждение к сексу, избиения, унижения, причем даже со стороны родителей. Так что тебе, в некотором роде, пришлось легче, чем им: у тебя, по крайней мере, остались светлые воспоминания о самых близких тебе людях. Ну и, конечно, еще большее количество людей проходит через отвержение любимыми людьми. А по поводу препаратов… знаешь, все, что идет извне, в определенной мере затормаживает естественные процессы. Твоему организму лучше знать, что ты в силах перенести. А задавая ему темп с помощью лекарств, мы рискуем потерять динамику и развить зависимость. Нет уж, раз есть такая возможность, лучше обойтись без них. Гил только вздохнул в ответ. Спорить с Брейком было бесполезно; да он и сам, в общем-то, понимал, что тот прав. Просто очень хотелось, чтобы перестало хоть ненадолго болеть сердце. После полудня Зарксис ушел, сказав напоследок, что вечером настойчиво рекомендует присоединиться к его с Шерон посиделкам в каминной зале. - Шерон очень переживает за тебя, - пояснил он, тепло усмехаясь. – Ей кажется, что компания пойдет тебе на пользу. Я не могу противоречить своей любимой женушке; кроме того, не могу не признать, что в целом она права: вместо того чтобы сидеть в гордом одиночестве и ковырять незажившие раны, лучше составишь нам компанию в безыскусной беседе у огня. Думаю, ты узнаешь много нового о застольном этикете и искусстве сервировки чайных столиков, Гилберт. Это очень полезные знания. Они обязательно тебе пригодятся… когда-нибудь. Вместо ответа Гил запустил в Брейка подушкой, но тот ловко увернулся и со смехом выскользнул за дверь, показав на прощание язык. Гилберт закатил глаза и поймал себя на том, что улыбается. «Никакой серьезности… И слава богу.» Если бы Брейк вел себя с ним, как с тяжелобольным, он, пожалуй, и правда впал бы в депрессию. А так, злясь и раздражаясь из-за неожиданных выходок Брейка, он ощущал себя... нормальным. И казалось, что в самом деле не произошло ничего страшного, непоправимого. Едва Гилберт успел привести себя в порядок и начал разбирать все еще сваленную кучей парадную одежду, как в дверь постучали. - Войдите, - отозвался он, хмуро рассматривая белую рубашку, которую позавчера надевал под камзол. Гил не знал, что с ней делать: с этой вещью теперь были связаны как самые светлые, так и самые болезненные воспоминания, и он был не уверен, что сможет еще когда бы то ни было ее носить. С другой стороны, выбросить ее тоже не поднималась рука: это был подарок Оза, самый первый, неожиданный, ценный, пусть и забытый надолго в шкафу… - Думаешь, как с ней быть, fratellino? – раздался из-за спины голос Ферги. Гилберт чуть вздрогнул и, помедлив, кивнул. - Да. Ее… ее мне Оз подарил, давно. Но после того приема… Даже не знаю, как быть. - Пусть слуги отстирают, и положи ее снова в шкаф, - посоветовал брат, усаживаясь на стул. – А потом, позже – достанешь и решишь. Бывает, что со временем многое перестает иметь значение… или приобретает новый смысл. Гил вздохнул и бросил рубашку в охапку грязного белья, которое собирался отдать прислуге. - Наверное, ты прав. Сейчас я все равно ничего не пойму. Да и… куда мне спешить? Всё уже всё равно случилось, - с горечью сказал он, садясь на стул задом наперед и опираясь подбородком о сложенные стопкой на его спинке ладони. Ферги жадно наблюдал за ним с легкой грустью в глазах. Заметив его пристальный взгляд, Гилберт вопросительно поднял брови: - Что ты так смотришь? - Ты в детстве любил так сидеть, помнишь? – с надеждой спросил тот, подаваясь вперед. Гилберт хотел было покачать головой, но вдруг перед глазами встала отчетливая картинка: деревенский дом, скромный, но уютный очаг, отец, сидящий возле него с гитарой и наигрывающий какую-то невыразимо грустную мелодию, Ферги у его ног и он, Гил, сидящий верхом на маленьком стуле, который отец смастерил специально для него, слушающий пронзающую сердце музыку и украдкой вытирающий скатившуюся по щеке слезинку… - Помню, - глухо ответил он, с трудом отгоняя наваждение. Брат понимающе смотрел на его погрустневшее лицо. - Я долго горевал по отцу, - начал он, тщательно подбирая слова. – И по тебе, Гильберто. Я думал, что потерял тебя – навсегда. Тогда… когда начался пожар… я заглянул в окно, помнишь? И увидел, что в комнате лежит отец, а вокруг него – четверо мужчин. Двое были еще живы, но не могли уйти – уж не знаю, почему. Среди лежащих неподвижно я узнал того, Донно, который приезжал к нам на спортивной машине. Я подумал, что мафиози приедет искать своего сына, и если найдет нас, то убьет – мы ведь были детьми убийцы… Потом, когда мне на руку упала балка, и ты выдернул меня из-под нее, я потерял сознание – ненадолго, из деревни еще и прибежать никто не успел; все же наш дом действительно стоял на отшибе. А когда очнулся, подполз к тебе и начал тормошить, но ты не отзывался, был совсем как мертвый, только дышал все же. И тогда я решил, что надо уходить оттуда. Замотал руку какой-то тряпкой – удивительно, рука почти не болела. Мне потом сказали, что чем ожог глубже, тем он меньше болит. Вывел из-под навеса нашу машину, заволок тебя на заднее сидение и поехал, сам не зная куда, просто – подальше, чтобы нас никто не видел. Подумал, что если крестьяне решат, что мы тоже погибли в огне, то и мафиози искать нас не станет. Ехал, пока не начало светать и вдруг не кончился бензин. Тогда я бросил машину и вытащил тебя из нее, снова попробовал растормошить, но ты все еще не приходил в себя. Тогда я потащил тебя на правом плече. Хорошо, что ты был таким худеньким, иначе я долго не протянул бы. Я и так долго не протянул, по правде говоря: скоро левая рука отекла, опухла, от боли в голове стало мутиться, и я уже плохо понимал, куда я иду, для чего… В конце концов, увидев раскидистые деревья, я решил, что оставлю тебя полежать под ними, а сам схожу в ближайшую деревню, которую заметил неподалеку – попрошу перевязать мне руку и хоть что-нибудь из еды. Я так и сделал; но не прошел и половины пути до деревни – упал и потерял сознание. Очнулся в незнакомой комнате, и ярко-рыжий голубоглазый человек сказал мне, что все хорошо и руку мне спасли, только сгибаться пальцы будут плохо, но, если их постоянно разрабатывать, то в целом все будет в порядке – и уж точно лучше, чем без них. Я долго таращился на него, помнится, а потом спросил про тебя. Человек нахмурился и сказал, что нашел только меня одного и никого больше. Что со мной тогда было – невозможно пересказать. Да и не нужно, думаю… Я пришел в себя через неделю. Человек – это был Фокс – предложил мне остаться у него и стать учеником убийцы. Я не знаю, почему он предложил мне это. Он так никогда и не сказал, почему оставил у себя калеку и лечил, учил владеть рукой и вести бой сначала только правой, а потом – подключая левую руку. Время шло, и я не то чтобы забыл все, но… смирился, что ли. А потом… Однажды я пошел на задание – нужно было отследить маршруты объекта, и я, замаскированный, шлялся в городе неподалеку от его дома, поджидая, когда тот выйдет наружу. От нечего делать я рассматривал прохожих, и тут увидел тебя. Ты повзрослел – пять лет прошло, diavolo! – но твои глаза… их невозможно перепутать, piccino. Я не мог поверить своим собственным глазам; забыл про задание, про свой объект, про все вообще – рванулся к тебе… слава богу, что хватило ума не броситься обнимать тебя посреди улицы, а поговорить сначала. Помнишь того рабочего, который тебя стал расспрашивать про ближайший кабак, а когда ты сказал, что сам недавно пришел в город, угостил обедом? Это был я. Расспрашивать – искусство, которому Фокс научил меня в совершенстве; и уже к концу обеда я знал, что ты не помнишь ничего, что с тобой было до 9 лет, а сейчас ты ищешь того, кто научил бы тебя убивать… Я пришел в ужас; а узнав, сколько ты уже околачиваешься по улицам в этих поисках, чуть не умер, представив, что с тобой могло произойти за это время… Ты скоро заснул на лавке, а я заплатил хозяину, чтоб не выгонял тебя и в случае чего задержал до утра, и бросился к Фоксу. Он, по-моему, даже испугался, когда увидел меня; но потом выслушал и позвонил Вульфу. Сказал, что у него сейчас есть ученик, а вот Вульфу пора уже своим обзаводиться в любом случае. Тот не отказал, и я ему до сих пор за это признателен. Помнишь, как он пришел к тебе? - Помню, конечно, - тихо отозвался Гилберт. – Я проснулся, еще удивился, что хозяин меня не выгнал – обычно в тавернах не позволяют спать на лавках. А рядом уже сидел он, Вульф. Я испугался его сначала – высокий, бледный, темноволосый, и глаза такие… странные. Он меня осмотрел, усмехнулся, пробормотал что-то непонятное и спросил, я ли ищу того, кто научит меня убивать. Я тогда решил, что обо мне прошли слухи среди людей тени, и кто-то, кому оказался нужен ученик, пришел за мной… - Ну, почти так и было, - усмехнулся Ферги. – Вульф взял тебя к себе, хоть и ворчал поначалу, что не собирался брать ученика, что с тобой много хлопот, что Фокс надавил на его чувство ответственности; но скоро привязался к тебе – это было заметно. Он учил тебя жестоко, но я был ему благодарен и за это – он давал тебе реальный шанс выжить в «теневом» мире, давал тебе больше, чем мог бы. Я помню, как он уговорил Хэук участвовать в твоем обучении светским манерам и танцам; больше никогда в своей жизни не слышал, чтобы она так материлась… Гилберт невольно рассмеялся, вспомнив выражение лица Хэук, протягивающей ему руку для поцелуя – растерянному, смущенному донельзя, испуганному ее угрожающим шипением: «Не смей слюнявить мою руку, мальчишка! Вульф, как ты уговорил меня на это?..», и насмешливый голос учителя: «Ты сама поклялась помогать мне во всем и всегда; вот и помоги мне подготовить мальчика…». Гораздо позже он понял, что за вечным брюзжанием Хэук есть своя боль и что Вульфу она предана безоговорочно, хоть и материла его порой такими конструкциями, что у Гилберта уши вяли. И тогда у него получилось с ней почти что подружиться… Фэрат улыбнулся, видимо, тоже вспомнив какие-то эпизоды с участием вспыльчивой наемницы, откинулся на спинку стула и продолжил говорить: - Я старался быть неподалеку, помогать, чем мог. Правда, это было трудновато сделать: ты меня не помнил и, естественно, не понимал, что мне от тебя нужно. А я… а мне просто хотелось знать, что с тобой точно все в порядке. Я вызнал про твою жизнь без меня: про поместье Изермортов, где ты был слугой молодого господина, про его смерть… И про то, что ты кого-то ищешь – слышал, как ты расспрашивал у старого цехового про женщину, внешность описывал… и вдруг понял, что это вполне может быть Цвай – я же видел ее, когда она приходила пару раз к Фоксу: тот был когда-то другом Беора, и у них тогда еще были более-менее нормальные отношения, пока Глава совсем не свихнулся на власти и не стал убирать конкурентов… Тогда я решил помочь тебе: выследил ее, сфотографировал и дал фото и информацию Вульфу, попросил тебе передать. Он тогда так нехорошо прищурился, увидев фотографию, усмехнулся и сказал, что с радостью выполнит мою просьбу. А через месяц я узнал, что Цвай убили. И я понял, что догадался совершенно правильно. Меня беспокоила только твоя рана, но Фокс сказал, что волноваться не о чем: просто останется шрам на груди и ничего более серьезного. К счастью, так и вышло. Еще пару лет все было более-менее ровно и спокойно, но потом Беор точно с цепи сорвался: начал строить из себя короля, и в какой-то момент Фокс и Вульф высказали на собрании все, что думали по этому поводу. Не знаю, что их сподвигло на такой шаг. Но чем это закончилось для них, ты и сам знаешь. У меня нет никаких доказательств, но я уверен, что Вульфа слили заказчику; и Фокса, как я и говорил, убрали вовсе не заезжие гастролеры, а «серые» Беора. Ну и мы с Дэном… это тоже была подстава чистой воды. Он прекрасно знал, думаю, что я не пошел бы на дело, понимая, что столкнусь с тобой. Мне повезло, что ты не убил меня тогда. - У меня и мысли такой не возникло, - признался Гилберт. – Не знаю почему. Мне было достаточно того, что я оглушил тебя. Я подумал, конечно, что нужно будет допросить вас обоих, но это было уже потом. Фэрат тепло улыбнулся. - Не важно, почему ты сохранил мне жизнь. Главное, что ты сделал это. Очнувшись, я начал лихорадочно думать, как выбраться из этой западни так, чтобы при этом не навредить тебе и Дэну. Но тут вмешалось провидение и герцог Безариус: мне несказанно повезло, что он так плохо знал обычаи «теневых» и что не взял свои слова обратно, разобравшись, во что ввязался. Во всяком случае, оказаться под твоей рукой мне было в радость. Оставалось только забрать Фалькон. Мы с ней познакомились очень интересно, Гильберто: она выполняла свое первое задание, я вел свое дело, и в какой-то момент мы начали слишком часто пересекаться, потому что наши объекты оказались мужем и женой и каждый заказал убийство супруга… Конечно, это не смешно, но когда мы разобрались, почему постоянно попадаемся друг у друга на пути, я хохотал, как сумасшедший. Мне показалось это ужасно забавным. Фалькон тогда посмотрела на меня пару минут, а потом предложила послать им анонимку – одну на двоих – с просьбой разобраться между собой, кого из них все же убивать, ибо наемники не хотят остаться без вознаграждения при одновременной смерти обоих супругов… Ты будешь смеяться, но мы так и сделали. Нам даже не пришлось возвращать задаток – парочка молниеносно убралась из королевства: она – на континент, он – в Новые земли, кажется… После этого мы и начали общаться, а потом – встречаться, хоть Фокс и предупреждал меня, что брать в подруги женщину тени небезопасно с любой точки зрения; Хэук о том же говорила Фалькон, я точно знаю, хоть она мне ни разу не упоминала про это. Но… для меня mia bimba* значит очень много; и знаю, что я ей тоже дорог. Так что мы послали всех к чертям и поступили по-своему. И, в общем, не прогадали… Ферги помолчал, и добавил: - И ты спросил в тот вечер, почему я не сказал тебе обо всем… Гильберто, как я мог? Ты не помнил ничего – совсем. Если бы брезжили хоть какие-то воспоминания, я бы попытался, а так… Я мог только дать понять, что ты для меня значишь много больше, чем просто Глава. И даже это тебя изумило – я же видел, какое у тебя стало лицо после моих слов о клятве, потому и не подымал больше этот вопрос, до поры до времени… А потом… потом все и случилось. Я знаю, что тебе тяжело сейчас: из-за молодого лорда и из-за свалившихся на тебя воспоминаний, только… прости, но я рад, что все так сложилось. Мне было так больно быть рядом с тобой и при этом значить для тебя ровно столько же, сколько и любой другой «теневой»… Я понимаю, что всех этих лет не вернуть, и мы все равно не станем так близки, как это было когда-то… но… может быть, ты все же сможешь увидеть во мне если не брата, то хотя бы друга… Он замолчал и опустил взгляд, словно не желая излишне давить на Гилберта. Тот тоже молчал; потом протянул руку и коснулся колена мужчины. - Ферги… знаешь, даже до того, как я узнал, что ты мой брат, ты значил для меня больше, чем любой другой «теневой» - за исключением Вульфа, конечно. Если бы я мог тогда позволить себе задумываться над этим, я бы думал о тебе, как о своем друге. А теперь… когда я все помню и понимаю истинное значение происходивших со мной событий… знаешь, наверное, я уже тогда ощущал в тебе кого-то очень близкого себе, и сейчас мне легко думать о тебе именно как о брате. Поэтому… Ферги быстро встал и, наклонившись, порывисто обхватил сидящего Гилберта за плечи. - Fratellino… я так рад… От неожиданности Гилберт сжался в чужих руках, потом расслабился и уткнулся в форменную куртку брата. - Я тоже рад, Ферги. Правда… Они немного помолчали, обнявшись, потом Ферги выпрямился и обеспокоенно сказал: - Уже так поздно… Мы часа два проговорили, если не больше, а ты не обедал. Слушай, я распоряжусь, чтобы к тебе в комнату принесли поесть. Гилберт открыл было рот, чтобы запротестовать, но потом усмехнулся и ответил: - Va bene, fratello maggiore*, как скажешь. Ферро обрадовано обернулся от двери: - Ты помнишь язык? Гил кивнул. - Да, хоть и смутно. Отдельные слова, фразы всплывают временами… Брат посмотрел на него долгим взглядом и медленно произнес: - Тогда то, о чем я думал, когда шел к тебе, не такая уж бредовая идея… Он открыл дверь, запустил руку в коридор и извлек откуда-то сбоку зачехленную гитару. - Я купил ее тогда, когда еще думал, что смогу разработать левую руку так, чтобы снова играть. Но – увы. Свой порог в этом отношении мне уже не перейти. Так что… отец и тебя учил играть, piccino. Поэтому – попробуй. Может быть, твои руки вспомнят ее… И, прислонив инструмент к стене, Ферро быстро вышел из комнаты. Остановившись перед дверью, ведущей в кабинет отца, Лэйси вздохнула, собираясь с духом, и постучалась. Дождалась негромкого «войдите» и проскользнула внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Правящий герцог Леви Баскервилль сидел за старинным бюро из темного дерева и задумчиво перелистывал какие-то бумаги. - Вы заняты, отец? – спросила девушка почти что с облегчением. Тот вопрос, который она хотела обсудить, был для нее очень важным и в то же время – очень болезненным. Леви поднял голову, отрываясь от изучения документов, и задумчиво посмотрел на дочь. - Нет, Лэйси. Я не занят. Во всяком случае, ничем таким, что не давало бы мне поговорить с тобой, - он чуть улыбнулся и откинулся на спинку стула, как бы показывая свою готовность обсуждать любой вопрос сколь угодно долго. Лэйси едва слышно вздохнула и села на софу, приткнувшуюся в углу возле бюро. Помолчала, собираясь с мыслями, и начала, тщательно подбирая слова: - Я хотела бы задать вам один вопрос, отец. Это очень важно для меня. Я никогда вас раньше не спрашивала об этом вот так, прямо, но… это в самом деле важно… Глядя на взволнованную дочь, герцог нахмурился и подался вперед. - Дочка, что случилось? – мягко спросил он, потянувшись вперед и коснувшись судорожно сжатых пальцев Лэйси. – Ты так взволнована… Это не похоже на тебя. Лэйси сильно закусила губу изнутри, чтобы успокоиться и взять себя в руки. - Отец, скажите мне: из-за чего по-настоящему пропал Освальд? Повисшее за этим вопросом молчание напугало Лэйси больше, чем гневная вспышка, которую она ожидала. Герцог медленно откачнулся обратно на спинку стула и прикрыл глаза. Он был бледен. - Отец?.. Леви открыл глаза и с усилием улыбнулся. - Ну, что же… я же не ожидал, что этого вопроса так никто мне и не задаст, верно?.. Тем более что ты, как никто другой, имеешь право знать правду. Он посмотрел на Лэйси – грустно и как-то обреченно, потом вздохнул и продолжил: - Мне тяжело говорить об этом. Однако когда-то это нужно было бы сделать все равно. Лэйси, Освальд… ушел из дома после того, как мы с ним поссорились. Девушка зажмурилась; весь ее протест сейчас проявился только в этом. «Как же так?.. И ничего… и мне не сказал… отец… почему?..» - Вот как, - тихо произнесла она, не поднимая глаз. – А почему вы не вернули его после этого? Как вообще все это произошло? Герцог Баскервилль закрыл глаза и начал говорить – тихо и устало: - Совершенно по-глупому это произошло. Освальд… ну ты же помнишь, каким он был: самолюбивым, упрямым. А после смерти вашей матери и вовсе стал неуправляемым. Я точно не знаю, но, скорее всего, он винил меня в том, что она умерла. Тогда, в пылу ссоры, прозвучало что-то наподобие… но буду говорить по порядку. Во время учебы в колледже он сдружился с не самыми подходящими для него личностями – вассалы Безариусов, простолюдины… Я пытался повлиять на него, заставить отказаться от общения с ними. Сейчас понимаю – это был неверный шаг, его вообще не нужно было заставлять. Но я тогда еще не оправился от смерти Эммы и ребенка, и соображал как-то не особенно гибко, хотя это и не оправдывает меня. Так вот, в процессе одного из таких разговоров мы перешли допустимые пределы. И не спрашивай, что это значит. В итоге Освальд в тот же вечер ушел из дома – ночью, тихо, взяв только немного денег и несколько памятных драгоценностей. Я был вне себя. Раздувать шумиху не хотелось, тем более не хотелось обращаться в подконтрольную Безариусам Пандору. И я решил ждать, уверенный, что он вернется – потратит деньги и придет, а следовательно, станет более сговорчивым. Только вот я ошибся. Через неделю я начал искать его силами наших вассалов; через две недели, когда прочесывания окрестностей и местных кабаков ничего не дали, я обратился к Найтреям за помощью. Они не отказали, но и совместные поиски были безрезультатными. Не оставалось ничего иного, как идти на поклон к Безариусам. Чего мне это стоило, тебе тоже лучше не знать. Зато Освальда искали без лишнего шума, а когда так и не нашли – ни живым, ни мертвым – тихо сделали заключение о передаче наследования тебе. Хорошо, что я разговаривал об этом не с Роем Безариусом, а с его братом, Льюисом – отцом Оскара, который тогда курировал Пандору. Не знаю, почему, но он пошел на это, хотя, насколько мне известно, и имел потом неприятную беседу с Роем. Герцог снова откинулся на высокую спинку кресла, и Лэйси вдруг со страхом и жалостью поняла, как немолод уже ее отец: полностью седые длинные волосы, усталые глаза, обведенный резкой горькой морщиной рот… - С тех пор я ничего не слышал об Освальде, - тихо проговорил между тем Леви. – Хотя и не переставал его искать – исподволь, через осведомителей. Но – нет. Мой мальчик пропал… - А я все это время была уверена, что в его исчезновении виноваты Безариусы, - медленно проговорила Лэйси, стараясь не глядеть на отца. – И ненавидела их всех… и Оскара… Баскервилль чуть наклонил голову. - Что ж, в этом нет ничего неправильного. Я признаю свою вину; но вина Безариусов тоже есть – древняя вина, из-за которой наша семья лишилась того, что принадлежало ей веками – чести, привилегий, расположения Королевского Дома. Сохрани мы это все… Освальд не учился бы в этом колледже на факультете истории – он изучал бы тактику и стратегию, он знал бы дисциплину, которая укротила бы его нрав… а так… Лэйси смотрела в глаза отца и понимала, что возражать бесполезно; как бесполезно было бы сейчас и рассказывать про письмо Оскара к королеве с просьбой пересмотреть монаршее решение относительно Дома Баскервилль. Отец был глубоко и непоколебимо уверен в своей правоте. Он прятался за нее, как за бетонную стену, чтобы не взвалить на себя полное бремя вины за свой недальновидный поступок, которое и без того давило его. Поэтому она не стала ничего объяснять, а просто встала и тихо сказала, уже подходя к двери: - Я все понимаю. Но относительно Безариусов… нынешних Безариусов… ты все же заблуждаешься, отец. Все мы заблуждались. Ты увидишь это; совсем скоро увидишь… В каминном зале было уютно и тихо. Как и говорил насмешник Брейк, Шерон распорядилась накрыть стол к чаю и теперь чинно разливала по чашкам темный ароматный напиток. Услышав шаги Гилберта, она обернулась и приветливо улыбнулась ему: - Здравствуйте, господин Найтрей. Я очень рада вас видеть. Как вы себя чувствуете? - Спасибо, все в порядке, - скованно ответил Гил. Он не очень хорошо знал жену Брейка: пару раз разговаривал с ней, приходя на прием к Зарксису, и всякий раз беседа носила очень церемонный характер. С трудом верилось, что неугомонный Брейк так хорошо уживается с этой несколько чопорной женщиной. Но, судя по тому, как тепло светился его единственный глаз, когда речь заходила о ней, так оно и было... Гилберт присел на диван неподалеку и осторожно прислонил к его боковине гитару. Когда он собирался сюда, принести инструмент казалось хорошей идеей: вечер у камина ассоциировался с некоторой романтикой и лирикой, и ему неожиданно захотелось попробовать поиграть именно там и тогда. Но сейчас, глядя на Шерон, он испытал сомнение на этот счет. «Вряд ли будет правильно надоедать даме своими потугами... может, потом, у себя в комнате...» Однако Шерон уже увидела зачехленный инструмент. - Вы играете, господин Найтрей? – с восторгом спросила она. – Как замечательно. Могли бы вы исполнить что-то, пока мы ждем моего мужа? - Э-эээ... леди Рэйнсворд... дело в том, что я совсем не уверен, что могу это сделать, - смущенно отозвался Гил. – Все это сложно объяснить, но... ко мне вернулась память о детстве, и, оказывается, отец тогда учил меня играть. Только это было так давно... Я не знаю, что из тех навыков сохранилось до сих пор. И остались ли они вообще... - Ну так попробуйте, - ласково предложила Шерон. – Вы ведь не сможете знать, пока не попробуете, верно? Пожалуйста, господин Найтрей, я бы очень хотела... Гилберт понял, что сопротивление бесполезно. - Да, леди, - покорно ответил он, и расчехлил инструмент. Гитара легла в его руки легко и знакомо, словно последний раз он держал ее вчера. Гил провел ладонью по бархатистой поверхности корпуса, очерчивая плавные изгибы, устроил нижнюю выемку на бедре, перехватил левой рукой гриф... Когда его пальцы легли на лады, перед глазами всплыла очередная картинка из детства: отец показывает, как брать аккорды... Гилберт зажмурился, наугад повторив увиденную в воспоминании комбинацию пальцев, и легко провел по струнам правой рукой. Услышанное потрясло его: это был аккорд той самой грустной песни, которую так любил наигрывать папа. Гил сглотнул, и взял следующий аккорд, потом еще один... Из-под его рук послышалась вполне узнаваемая, хоть и отрывистая, мелодия. «Боже мой... я... у меня, правда, получается. Я помню... мои руки помнят... Удивительно...» - Удивительно, - эхом отозвался голос от двери. Гилберт дернулся; гитара замолчала. В дверном проеме стоял Брейк и смотрел на Гила во все глаза; за его спиной маячил Лиам Луннетс. Зарксис шагнул в зал, Лиам вошел следом. - Я не знал, что ты играешь, Гилберт, - сказал Зарксис мягко. Гил смутился. - Я и сам не знал. Это все воспоминания. Я разговаривал сегодня с Ферги, и он принес гитару – сказал, что раз сохранились знания языка, то, может, я и играть смогу… - И язык помнишь? Удивительно… - повторил Брейк задумчиво. – Если позволишь, мы потом с тобой об этом поговорим; интересный феномен. Обычно навыки не сохраняются, если не используются такое длительное время – особенно моторные. Неужели на первых этапах моделирования у тебя были такие мощные подкрепляющие стимулы? Косвенное ожидание должно было… - Дорогой, - ласково прервала его Шерон, многозначительно похлопывая по ладони веером, - не кажется ли тебе, что сейчас не лучшее место и время для твоих научных изысканий? Брейк посмотрел на веер, потом на недовольное личико жены и рассмеялся. - Да, солнце мое; ты, как всегда, права. Вечер пошел своим чередом. Они вчетвером пили чай; хихикали над тем, как Зарксис таскал со стола сладкое, невзирая на грозные окрики Шерон, которая беспокоилась, как бы драгоценный супруг не заработал себе диабет; слушали психотерапевтические байки Брейка, которые он показывал в лицах… Все было хорошо. Все было очень хорошо. Но Гилберт так и не смог полностью отдаться общему веселью; в голове постоянно появлялись мысли, совершенно этому не способствующие. «Если бы Оз был здесь, он бы обязательно сцепился с Зарксисом, и мы хохотали бы над их пассажами до упаду. А еще он наверняка принялся бы ухаживать за Шерон, и я приревновал бы его – немного, не всерьез. А иногда он смотрел бы на меня, и мое сердце замирало бы в груди – от нежности и предвкушения. А потом… потом…» Тут Гил резко встал из-за стола и отошел к камину под понимающими взглядами Шерон и Брейка. «Потом настала бы ночь…» Он прислонился лбом к сжатой в кулак руке, которой упирался в стену. «Нет, не думать. Не об этом. Не сейчас…» За столом замолчали. Гилберт постоял еще немного, пытаясь взять себя в руки, потом вздохнул и обернулся. «Хватит уже. Незачем портить вечер еще и остальным.» Брейк стоял неподалеку, глядя на него сочувственно и серьезно. Шерон отошла к сервировочному столику за молоком. А Лиам, перегнувшись через стол, что-то капал в ее чашку из маленькой темной бутылочки с носиком-капельницей. Если бы не то, что когда-то случилось с Нильсом, Гил бы не придал этому значения. А так у него в голове что-то щелкнуло, и перед глазами встала та самая, мучившая его все эти годы, картина: он капает в стакан с водой мутные капли из точно такого же пузырька, несет «напиток для веселья» своему господину, и тот выпивает смертельный яд, поданный своим самым верным слугой… Лиам тем временем опустился на свое место; Шерон вернулась к столу и взяла чашку за ручку, понесла ее ко рту… - Нет! Он преодолел расстояние до женщины в мгновение ока. Выбитая из рук чашка покатилась по ковру, оставляя на толстом ворсе дорожку из высококачественного чая. Шерон вскрикнула от неожиданности, Лиам вскочил; Брейк резко повернулся и недоуменно уставился на Найтрея. - Гилберт, в чем дело? Не зная, как объяснить в присутствии посторонних свои действия, Гил, проигнорировав этот вопрос, обратился к Лиаму: - Господин Луннетс, я видел, что вы что-то налили в чашку леди Шерон. Что это было? Лиам нервно снял очки, протер и водрузил обратно на переносицу. - Ничего особенного – просто витаминная добавка. Я всегда ее ношу с собой и себе наливаю – как общеукрепляющее. Мне показалось, что леди Шерон выглядит уставшей, и я решил… - Покажите мне ее, - перебил его Гилберт, протягивая руку. – Дайте, я посмотрю. Если все в порядке, я тут же принесу вам свои самые искренние извинения. Лиам с минуту смотрел на его решительное лицо, потом кивнул и опустил руку в карман: - Да, конечно. Сейчас… Дальнейшие события замелькали со скоростью пущенной в ускорении видеопленки: Луннетс выхватил из кармана небольшой раскладной нож, прыгнул к Шерон и, схватив за подбородок, задрал ее голову, приставил лезвие к горлу и нажал. Шерон закричала; по шее потекла кровь, и тут в предплечье Лиама по самую рукоятку вонзился короткий метательный нож. От болевого шока кисть мужчины разжалась, и он со стоном отшатнулся от своей жертвы, которую тут же подхватил Гилберт. Луннетс попятился; лицо его было искажено болью и досадой. Здоровой рукой он выхватил из кармана тот самый пузырек, который видел у него Гилберт, вырвал пробку зубами и вылил все его содержимое в рот. Отбросил в сторону и выдохнул: - Ну, вот и все. К нему медленно подошел Брейк; вернее, сейчас это был тот самый Кевин Регнар, о котором он рассказывал когда-то: прищуренный, словно горящий, алый глаз, застывшее, бесстрастное, совершенно белое лицо, стелющаяся походка, напряженное до самой мелкой мышцы обманчиво тонкое тело… Глядя на него, Гилберт вдруг осознал, что, случись им схватиться в поединке, то еще неизвестно, кто вышел бы из него победителем. Зарксис посмотрел на Лиама и тихо сказал: - Что ж, я так понимаю, мне больше не о чем беспокоиться. Исход ты предопределил для себя сам. Луннетс криво улыбнулся в ответ и промолчал. Неожиданно он едва слышно охнул и побледнел, схватившись за левый бок сразу под ребрами. Брейк наблюдал за ним с удовлетворением. - Уже действует, не так ли? – заметил он, подходя еще на шаг. Наклонился вперед и с неожиданной болью спросил: - Только скажи мне – зачем? Зачем тебе это было нужно?! Чего тебе не хватало? Лиам покачнулся и неверной рукой нашарил неподалеку от себя спинку стула. Оперся на нее, поднял на Зарксиса глаза с неравномерно расширенными зрачками. - Мне не хватало твоих мучений, Регнар, - ответил он просто. – Я хотел, чтоб ты мучился столько, сколько будешь жить. К сожалению, у меня не вышло избавиться от всех близких тебе людей – слишком высоко летаешь, сволочь. Хотя с мальчишкой Безариусом почти получилось; жаль, что он так не вовремя бросился к своей девчонке… И когда я понял, что с этим уровнем аристократии мне не тягаться, решил, что ты потеряешь одного, но зато самого дорогого тебе человека, - он кивнул на замершую в руках Гилберта Шерон. Брейк вздрогнул. Его лицо исказилось странной гримасой: гнев пополам с болью. - Зачем? – еще раз повторил он. Лиам между тем медленно, придерживаясь за спинку стула, опустился на пол: сначала сел, потом, распрямив непослушные ноги, лег плашмя, и уставился в потолок. - Зачем? – повторил он хрипло и с натугой выдохнул. – Ты так и не понял… Ты вообще не запоминал тех, через кого переступал тогда, правда? Что же. Тогда вспомни хотя бы ограбление банка, в котором ты участвовал. Ты еще тогда уговорил начальника охраны пустить тебя позвонить внутрь – притворился, что тебе плохо… Ты не убил его чисто случайно – слишком спешил, и слишком быстро приехала полиция; он же ее и вызвал, сумел раненный доползти до пульта… Но никто его не наградил за это; наоборот, уволили без права на восстановление в должности и пенсию за несоответствие и нарушение условий соблюдения безопасности. Ты думал когда-нибудь, что происходит с человеком, которого выбрасывают с единственной работы, которую он умеет и хочет делать? Лишают чести и привилегий?.. Этот человек спился. Не сразу – он пытался найти себя в чем-то другом, но не получилось. А у него были жена и сын… Сын, которому бесчестье отца перекрыло дорогу в королевскую канцелярию, которому пришлось пройти через все круги ада, прежде чем герцог Барма заметил и оценил его способности. Лиам замолчал и несколько раз хватил ртом воздух. Его лицо покрывала тонкая пленка пота. Брейк тоже больше ни о чем не спрашивал. Он просто смотрел в лицо бывшего друга, оказавшегося давним врагом, словно запоминая его; словно прощаясь. Гилберт аккуратно посадил Шерон на диван и вытащил телефон, нажав кнопку быстрого набора номера. Когда с той стороны ответили, он тихо сказал: - Фэрат? Пришли трех человек в каминную залу. И позвони врачу герцога. У нас проблемы… Через час уже бессознательный Луннетс был увезен, все свидетели опрошены и суматоха более-менее улеглась. Гилберт отпустил цеховых и тихонько вошел в соседнюю со злополучной залой комнату. Здесь у разожженного камина сидели, обнявшись, Шерон и Брейк. Гил стал чуть в стороне; он смотрел на них и молчал. В голове не было ни одной фразы, которую хотелось бы произнести вслух. Что сказать в таких обстоятельствах? «Мне очень жаль?» Но эти слова даже в малой степени не могли бы отразить все те чувства – сожаление, сочувствие, сопереживание, волнение – которые накатывали при виде того, как Зарксис держит руку жены в своих руках, медленно поглаживая тонкие пальцы, и тихо шепчет: - Прости. Прости, Шерри. Если бы я только знал, что мое прошлое еще не отпустило меня… Прости, любовь моя. Шерон ничего не отвечала. Она сидела бледная, выпрямив спину, и только сжимала в ответ его ладонь. Порез на ее шее был аккуратно обработан и заклеен, лишь на платье спереди ярко выделялись несколько багровых пятен. В приоткрытую дверь быстро вошел Оскар. Он окинул взглядом прижавшихся друг к другу супругов, подошел и положил свою широкую ладонь поверх их сцепленных рук. - Я не знаю, что сказать, - произнес он. – Просто помните, что я с вами. Он посмотрел в лицо Брейка, слегка хлопнул его по плечу и сел с другой стороны от Шерон, как бы охраняя ее. Следом за Оскаром прибежала Ада. Она с разбегу бросилась на шею Шерон, стараясь, впрочем, не задеть рану, и всхлипнула. - Шерон… боже мой… я… мне так жаль, сестренка! Лицо Шерон дрогнуло, и тут в комнату вошел Оз. Не глядя больше ни на кого, он прямо подошел к женщине, опустился на пол и обхватил ее колени руками. - Я так рад, что Брейк успел… - прошептал он в складки тяжелого шелка. – Леди… все уже хорошо. Вы в безопасности, правда. Мы все с вами – с вами обоими. Всегда. Шерон перевела взгляд на его золотистые волосы, рассыпавшиеся по блестящей ткани платья, запустила в них пальцы свободной руки, вдруг громко всхлипнула и, наконец, разрыдалась. Тут же следом за ней расплакалась и Ада, а Брейк благодарно провел ладонью по спине Оза: - Спасибо, Оз. Ты всегда умел сказать именно то, что нужно. Он перевел взгляд на одинокую фигуру Гилберта, который не решался подойти ближе, и кивнул ему: - Иди сюда, Гил. Дай мне поблагодарить тебя. Если бы не ты… Гилберт подошел, осторожно косясь на Оза. Брейк выпустил руку жены, встал и крепко обнял Найтрея. Отстранившись, посмотрел в глаза и серьезно сказал: - Спасибо тебе. Сегодня ты спас мою жизнь, Гил. Гилберт молча наклонил голову. Среди «теневых» было не принято благодарить друга за спасение жизни; но он понимал, что Брейк на самом деле благодарит совсем за другое – за оставшуюся в живых Шерон, за то, что сейчас сам может жить без вины и боли. Оз тем временем осторожно выпустил из рук колени женщины, которая окончательно обнялась с Адой, постоял немного рядом, вздохнул и тихо пошел к выходу. Гилберт бросил на Брейка извиняющийся взгляд и выскользнул следом. - Оз… Молодой человек остановился, потом медленно повернулся к Гилберту, замершему в нескольких шагах от него. - Что. Ты. Еще. Хочешь. От. Меня? – чеканя слова, спросил он. – Неужели непонятно, что это – все? - Оз, не нужно так, - умоляюще прошептал Гил, делая незаметный шаг вперед. – Почему ты не даешь мне ни слова сказать в свое оправдание? - Потому что мне и без того все понятно, - отрезал Безариус. – Ивекка достаточно подробно все изложила, зачем мне выслушивать по второму кругу? Все выводы я для себя уже сделал. Поэтому… Он не успел договорить: Гилберт неуловимо переместился к нему, мягко толкнул к стене, прижался всем телом, провел ладонями по напряженным плечам, вдохнул едва уловимый запах кожи и парфюма, к которому теперь примешивался и запах табака… На секунду ему показалось, что Оз поддастся головокружительному ощущению близости и прижмется к нему в ответ; показалось, что между ними возникло то непреодолимое притяжение, которое они оба ощущали раньше постоянно – всего на секунду показалось. А потом… потом Оз оскалился, вывернулся из-под прижимающего его к стене тела и сильно приложил Гила локтем в спину, справа. Найтрей отшатнулся и развернулся к нему лицом, непроизвольно охнув от боли, но понимая, что в целом ему повезло: если бы не сработали защитные рефлексы, простым ушибом он бы не отделался. - Не смей прикасаться ко мне!!! – прошипел Безариус. Его глаза сверкали в полутьме коридора, как у разъяренной кошки. – Мне плевать, что и для кого ты сделал, Найтрей! Ты можешь стать хоть всенародным героем, мне все равно! Но если еще раз хоть пальцем до меня дотронешься, я тебя просто убью, запомни это! С этими словами он развернулся и быстро пошел прочь. Гилберт проводил его взглядом и медленно сполз по стене на пол. Сильно болела спина – удар Оза, хоть и смягченный задним блоком, пришелся в районе правой почки. Но еще сильнее болело сердце – тем сильнее, что надежды в нем оставалось все меньше и меньше… Джек вторые сутки сидел дома. Выходить на улицу не тянуло от слова совсем. Он лежал на старом диване, смотрел в потолок и думал – обо всем, что произошло с ним на балу в честь физического совершеннолетия мальчишки, который мог бы быть его младшим братом. Как ни странно, Джека сейчас мало занимало, что отец, похоже, оказался вовсе не такой сволочью, которой его расписывали Цвай и Беор. Вероятно, он слишком долго ненавидел для того, чтобы это можно было продолжать делать сильно и интенсивно. И, хотя перед его глазами периодически всплывала стройная фигура с полуседыми светлыми волосами, думал он в основном совсем о другом: о высоком длинноволосом субъекте, выдернувшем его из чайной комнаты в тот момент, когда этого хотелось больше жизни. О брюнете с сильными руками, который сказал: «Я – ваш ангел-хранитель, леди». О мужчине с вишневым отблеском в глазах, наверняка знавшем, что перед ним стоит совсем не женщина… Джек готов был поклясться, что это был Вульф. В это хотелось верить. Поверить в это было страшно. «Как же так? Откуда ты взялся? Ты ведь погиб тогда, в поместье лорда Торнтона, разве не так? Или – не так?..» Он вспомнил, как теплые пальцы слегка сжали его запястье; как слегка обветренные губы коснулись нежной кожи с тыльной стороны руки, и по позвоночнику прошла волна легкой дрожи. «Призрак не мог быть таким материальным. С другой стороны, Вульф… он никогда… никогда не показывал мне, что помнит про ту нашу ночь. Боже мой, если бы я не сбежал тогда с самого утра; почему я тогда так ужасно струсил? Почему он не дал мне хотя бы взглядом понять потом, что все помнит и ему важно то, что было между нами?.. » Джек зажмурился и стукнул кулаком по дивану. «Как понять, фантом это был или реальный человек? Видел его только я, или еще кто-то? А даже если и видел – насколько он реален?..» И тут он распахнул глаза, глядя прямо перед собой. Решение было таким очевидным, что Джек поразился, почему не подумал о нем раньше. «Он же… он же сказал мне тогда, что он – мой ангел-хранитель, и что бережет меня, так? В таком случае – что может быть проще? Просто не оставить ему другого выбора, кроме как снова вмешаться. И уж тогда я так просто его не отпущу…» Он рывком поднялся с протестующе скрипнувшего дивана и отправился на кухню – туда, где в полутемном прохладном углу вылеживалась его самодельная взрывчатка. Ежевечерние доклады всегда были одним из любимых дел Беора. Узнавать то, что происходит в его «теневом герцогстве», выслушивать просьбы и принимать решения – что может быть слаще для человека, всю жизнь положившего на создание этого личного мирка, «королевства в королевстве»? Однако сегодняшний доклад Грэй Беор выслушивал со все возрастающим чувством гнева и, как ни тяжело было это признавать, бессилием. От него уходили люди. Он расставил вокруг герцогского квартала и возле поместья Безариусов своих «серых», и те несли там круглосуточную вахту, но это не помогало: быстро сообразив, что напрямую к герцогу и его Главе хода нет, цеховые начали просто уходить из города. Кто-то подался на побережье. Кто-то даже съехал на континент. Некоторых особо талантливых личностей не могли найти в принципе – соглядатаи даже приблизительно не могли определить, куда они подевались. В городе оставалась едва ли третья часть от первоначального количества «теневых», проживающих там постоянно, и даже в тех, кто остался, Беор не мог быть уверен полностью – многие из них имели семьи, а потому были вынуждены осторожничать, в отличие от своих свободных собратьев. Он невнимательно слушал, как его «секретарь» рассказывал ему последние новости, перечисляя поименно уехавших или спрятавшихся цеховых, а сам думал про то письмо, которое подкинул Баскервиллям. «Неужели герцог его не получил? Быть не может; тот курьер – надежный малый, хотя… кому сейчас можно доверять? Но если получил, почему нет никакой реакции? Почему он не созвал Совет, не вызвал туда Безариуса? Да он прыгать должен от радости, получив такой компромат на своих врагов. Уж думаю, королева их по головке не погладит, если узнает, что…» Тут Беор выпрямился в кресле, совершенно перестав слушать доклад. «Если узнает… так, может, она уже узнала? Оскар Безариус – не такой идиот, как мне бы хотелось. Вполне вероятно, что он уже сам известил обо всем королеву, а Ее Величество еще так молода, что вполне могла бы пойти у него на поводу и… что? Дать ему эксклюзивное право на собственных «теневых»? Скорее всего, так и есть. Это значит… это значит…» И вдруг до сознания Теневого Главы, различавшего среди монотонного бубнения «ключевого» лишь отдельные слова, неожиданно дошло, о чем сейчас говорит «секретарь». Он вскочил на ноги, вцепился в воротник своего доверенного цехового и прошипел, ощущая, как земля уходит из-под ног: - Что ты сейчас сказал?! Повтори последние фразы! - В городе появился новый «теневой», - прохрипел цеховой, испуганно таращась в выпученные от ужаса и гнева глаза Беора. – Темноволосый, высокого роста, фиолетовые глаза с бордовым отливом. Ни к кому не заходил, ни к кому не примыкал, ходил вчера по городу целый день. Был замечен возле Терсы около двух пополудни. Его проследили до машины. Нюхачи, отслеживающие Безариусов, ее опознали – сказали, что стояла такая в кустах возле поместья пол ночи… - Хватит, - вдруг севшим голосом проскрипел Беор, отпуская цехового. – Ты можешь пока идти. Я позову, если что. Цеховой тут же выскользнул из комнаты. Глава остался стоять, сильно сжав виски. «Он жив?! Как? Как такое может быть?! Он же упал с обрыва, и… хотя… тело-то так и не нашли. С его подготовкой… вполне возможно, что… Но тогда… вся эта комедия с Рэйвеном, выходит, его рук дело? Да, скорее всего так и есть. Как же он все лихо просчитал! Но какого черта он так беспечно околачивался посреди города? Неужели хотел показать, что у него все под контролем? Ну нет, не может быть; это было бы слишком самонадеянно. Просто не принял в расчет, что у меня теперь кругом нюхачи? Возможно. Раньше такого не было, да и сейчас об этом знают считанные люди. Но… что теперь делать?!» Беор еще сильнее сжал виски и быстро заходил по комнате. Очень хотелось посоветоваться – хоть с кем-нибудь. Но советоваться было не с кем – он не доверял, по большому счету, ни одному из своих «ключевых»; что уж было говорить об остальных? Глава «теневых» опустился на стул и начал быстро черкать что-то на листе бумаги. Из-под карандаша вскоре появилась вполне понятная карта поместья Безариусов и его окрестностей. - К Безариусам он если и заходил, то только на балу, - бормотал себе под нос Беор. – Совсем он туда не перебрался – живет где-то в городе, надо же. Дожидается официального королевского указа, не иначе, -чтобы не рисковать лишний раз. Но он обязательно придет туда еще: ему ведь нужно контролировать Рэйвена и Фэрата, так? Значит, возможно, совсем скоро он попробует пройти туда опять. И тогда… - он быстро нарисовал на карте поместья много маленьких кружков и заштриховал их карандашом, - вот тогда его можно будет перехватить и отправить туда, откуда он так неосторожно вернулся. Он откинулся на спинку стула, удовлетворенно посмотрел на разрисованный листок и прошептал: - В ад, Вульф. Тебя там заждались… _________________________________________________________ * mia bimba – (итал.) малышка va bene, fratello maggiore – (итал.) хорошо, старший брат