Время собирать камни

Ровно через неделю после своего первого визита к психотерапевту Гилберт, сопроводив Оза в колледж, опять стоял у знакомой двери. Он немного помедлил, нажал кнопку звонка и усмехнулся. «Прошла всего неделя, а в моей жизни изменилось столько, сколько раньше не менялось и за год» - подумал Гилберт, и как раз в этот момент Зарксис Брейк открыл дверь. - О! Господин Найтрей пожаловали! Как настроеньице? – весело протянул он, окинул молодого человека взглядом, и тут же перебил сам себя: - Можешь даже не отвечать, Гилберт, я и так вижу, что прекрасно. Твой новый стиль мне нравится гораздо больше прежнего. Гилберт, который сегодня, скрепя сердце, решился оставить дома свой плащ, и потому стоял перед Брейком в серой водолазке, джинсах и шляпе (нет-нет, расстаться со шляпой – это было бы чересчур!), смутился. Брейк с удовольствием еще раз осмотрел его с головы до ног и кивнул, приглашая в дом. Гилберт вошел, и они молча направились в домашний кабинет, где Брейк вел прием. Эмили семенила рядом с ними, то забегая вперед, то отставая. Глядя на это тонконогое лопоухое недоразумение, Гилберт ухмыльнулся, вспомнив свой первый визит. Глазастый Брейк заметил и взгляд, и эту ухмылку, и подмигнул, показывая, что тоже помнит свою шутку. Конечно, шутка на самом деле таковой не являлась: просто Брейк был основателем провокативно-стрессовой терапии и верно следовал всем ее постулатам (которые сам и придумал, однако ухитрился подтвердить их эффективность у самых первых научных умов столицы)*, и вся сцена, с самого начала задуманная специально для Гилберта, была строго обоснована и имела вполне конкретные цели и задачи. Но клиенту знать об этом было, конечно же, совсем не обязательно. Они удобно устроились в кабинете: Брейк – на углу стола, болтая ногами, а Гилберт – в кресле у дальней стены, что позволяло ему контролировать дверь и окно одновременно. Не то чтобы он сделал это осознанно; скорее, сказались инстинкты Рэйвена. Несколько минут мужчины молчали. Найтрей адаптировался к обстановке, Зарксис удачно делал вид, что не обращает на него никакого внимания, меланхолично поедая конфеты из вазочки на столе. Наконец, Гилберт кашлянул и сказал: - Я вел дневник, как вы и сказали, господин Брейк. И мы с Озом делали упражнения. Брейк мгновенно, хоть и внешне незаметно, «сделал стойку»: раньше клиент называл Оза исключительно «мой господин» или «молодой господин», но никак не по имени, даже если говорил абсолютно отвлеченно. Брейк, естественно, обратил внимание на изменения в одежде Гилберта - поскольку был наслышан про его обычный стиль от Оскара Безариуса. Да и тот же Оз раньше периодически изливал ему душу, жалуясь на «этого чертова ворона». Безусловно, прогресс был налицо; да Брейк и не сомневался, что он будет – уж собственные профессиональные компетенции были ему известны куда лучше, чем кому-либо другому. Но чтоб такой? И так быстро?.. Что же произошло между этими двумя? Этот вопрос живо занимал Брейка. Однако он прекрасно понимал, что Гилберт по этому поводу не скажет ему ничего: вряд ли он сам осознает, что сейчас происходит. Поэтому Брейк сделал вид, что ничего особенного не заметил, и поощряюще спросил: - Да? И как тебе, понравилось? Гилберт смутился и неохотно признался: - Ну… это довольно интересно. Особенно упражнения. Я сначала не думал, что Оз согласится их выполнять вместе с таким, как я. Но он согласился. Иногда было даже… м-м… приятно. А вот с дневником все сложнее. Я не всегда понимаю, что чувствую. Ощущаю, например, что на душе тепло и хорошо, а как это называется – не знаю… Гилберт окончательно смешался. Посмотрел на Зарксиса в ожидании поддержки, обнаружил, что тот снова целиком сосредоточился на конфетах, и расстроено замолчал. Брейк, между тем, с чмоканьем доел последнюю конфету и поднял на Гилберта взгляд единственного алого глаза. - О, господин Найтрей, простите мне мою рассеянность, ради бога! Но я слушал, честно. Так что вы там говорили?.. А, вот - почему же Оз не должен был согласиться делать упражнения с таким, как вы? С каким – таким, кстати? Рэйвен вскинулся и жестко отрезал: - Это никак не касается темы нашего разговора. В этот момент он выглядел крайне внушительно и мог, пожалуй, вызвать страх… у кого угодно, только не у Брейка. Зарксис лишь с научным интересом уставился на непривычную для него ипостась своего клиента. - Ой-ой, Гилберт, как же не касается? Стоило мне коснуться этого вопроса, и ты сильно напрягся; значит, это очень больно. А где болит – там воспаление, которое, естественно, надо лечить; иначе загниет и отвалится что-нибудь крайне важное. Уж ты-то должен знать об этом больше, чем кто-либо другой, не так ли? - При чем здесь боль… воспаление… мои знания о них? – сбитый с толку Рэйвен все еще пытался отстоять свою точку зрения, уже понимая, впрочем, что почти наверняка проиграет в этом околологическом споре. - Ни при чем, - легко согласился Брейк. – Это вообще была фигура речи. Неожиданно Зарксис стал непривычно серьезным. - Я хотел бы, чтобы ты понял: пока сохраняется причина, ты не сможешь измениться кардинально. Ты будешь постоянно наступать на те же грабли и раз за разом проваливаться в ту же яму, которую сейчас, по всей видимости, посещаешь с завидным постоянством – то есть, совершать одни и те же поступки и получать одинаковые результаты. Кроме того, низкая самооценка – не самое лучшее качество для телохранителя такого человека, как Оз Безариус. Оз – проницательное маленькое чудовище. Он отлично видит слабости других людей, и при всем своем большом сердце и общем благородстве не упустит случая потрепать нервишки находящемуся поблизости неудачнику. Это просто способ его взаимодействия, такой же естественный и непроизвольный, как дыхание. И всерьез воспринимать тебя он будет только тогда, когда начнет получать хоть какой-то отпор. В начале вашего знакомства ты был в гораздо более выгодном положении, чем сейчас, когда начал эмоционально открываться: отгородившись от всего мира, ты не представлял из себя удачного объекта для подначек, поскольку в принципе мало что воспринимал. Сейчас же – дело другое. Твои слова и поступки говорят сами за себя: за это небольшое время ты смог по-другому увидеть Оза, и у вас, по всей видимости, получилось понять друг друга в гораздо большей степени, чем я мог надеяться. Я, безусловно, горжусь твоими успехами; но теперь мой долг как специалиста – оградить тебя от возможных душевных травм. И сделать это можно только с помощью гораздо более глубокой работы, чем та, о которой шла речь до сих пор. Если не хочешь – я не стану заставлять. Просто выполню оставшуюся работу в соответствии с оговоренным в контракте. Но я хотел бы, чтобы ты хорошенько подумал над моим предложением, Гилберт. Работа со мной не будет приятной: гарантирую тебе кучу острых ощущений. С другой стороны, с Озом ты впоследствии будешь чувствовать себя далеко не таким уязвимым, каким наверняка чувствуешь сейчас. Если ты готов, мы можем начать уже сегодня. Если нет… Все в твоих руках. Ты сам отвечаешь за этот свой выбор. С этими словами Брейк легко спрыгнул со стола и подошел к окну. Эмили деловито семенила за ним следом. Зарксис заложил руки за спину и посмотрел на небо. Небо не внушало позитива. Тем не менее, он продолжал упорно созерцать, специально стараясь не смотреть на Гилберта, чтобы не давить на него даже взглядом. Гилберт довольно долго молчал, поставив локти на колени и уткнувшись лицом в ладони. И так, как будто спрятавшись от взгляда Брейка, он и начал говорить: тихо, ломко, выдавливая из себя каждое слово. - Что мне... нужно делать? - То есть, ты готов? – уточнил Зарксис. Важно было, чтобы клиент произнес это вслух. - Да, - глухо, но решительно сказал Гилберт, выпрямляясь. – Я готов. Он откинулся в кресле, нервно улыбнулся и неожиданно спросил: - Господин Брейк, здесь можно курить? Зарксис удивленно вздернул брови: - Вы курите, господин Найтрей? - Очень редко. Но окончательно так и не могу избавиться от этой привычки. Все время, когда сильно понервничаю, хочется закурить. - Так вы сейчас нервничаете? Почему? - Ну… я не знаю, что сейчас будет происходить. Я не знаю, насколько вам можно доверять. Я не знаю, смогу ли выдержать все это. Но… я готов идти до конца, правда. Гил помолчал и тихо добавил: - Я хочу быть для Оза самым лучшим слугой из возможного. Он… он заслуживает всего только самого лучшего! После этих слов глаз Брейка вспыхнул. - Вот как, - медленно произнес он, внимательно глядя на молодого человека. – Это… похвально. Такое рвение делает тебе честь, Гилберт. Он подошел к столу и в задумчивости побарабанил по столешнице. Несколько минут в кабинете царила тишина. - Что же, начнем, - наконец провозгласил Брейк. – Расскажи мне о себе, Гилберт. - Но… я рассказывал в прошлый раз, разве вы не помните? – удивился тот. - В прошлый раз ты рассказывал о своей службе у Безариусов. А сейчас меня интересует твоя полная история, можно с самого рождения. Короче говоря, чем раньше ты начнешь и подробнее расскажешь, тем лучше. И Зарксис улыбнулся так лучезарно, словно предложил Найтрею не вывернуть душу наизнанку, а получить в подарок чемодан с деньгами. Гилберт обреченно зажмурился. Потом поднял взгляд на Брейка, вздохнул и, сцепив заметно дрожащие пальцы в замок, выговорил: - Я понял. Хорошо. Некоторое время они молчали: Зарксис Брейк внимательно смотрел на Гилберта, а тот собирался с духом. И наконец он заговорил: - Я, правда, не знаю, с чего начать. Детство свое помню очень плохо, более-менее только с девяти лет. Меня подкинули в дом одного из вассалов герцога Безариуса. Как я там оказался – бог его знает. Рассказывали, что меня нашли в дальнем углу сада. Я был без сознания, одежда изорвана и вся в грязи, на руках и лице — мелкие легкие ожоги. Что перед этим произошло, не помню совсем; как будто, когда очнулся, начал жить заново. Знал, как меня зовут, вот и все. Жилось мне у тех людей совсем неплохо. Там были дети: мальчик чуть постарше меня и девочка. Мальчик… немного был на Оза похож. Тоже светловолосый, веселый, очень добрый, но с таким… своеобразным чувством юмора. Я тогда очень кошек боялся, не знаю, почему. Может быть, было что-то такое в то время, которого я не помню. Так он очень любил меня кошками пугать... Но это все были мелочи. Так вот, к этому мальчику, Нильсу, меня назначили личным слугой. Я был с ним пять лет. Он очень доверял мне. Может быть, больше, чем кому-либо еще. Я очень гордился этим, правда. Был предан ему, готов был жизнь за него отдать… Так мне казалось. Вот только дальнейшее показало, чего я стою на самом деле. У этой семьи были враги. Я об этом ничего не знал: зачем было говорить о таких вещах ребенку-слуге? Это уже после… понял. Догадался. А тогда… Однажды мой господин позвал меня в сад, погулять. Это было как раз накануне большого приема в поместье, и он хотел убежать от суеты. Мы ушли довольно далеко. Он взял с собой какой-то сверток; я предложил нести, но он отказался. Пришли в дальний угол сада – может быть, даже тот, где нашли когда-то меня. Господин много смеялся, подшучивал надо мной. А потом отдал мне этот сверток. Я развернул его, а там… там был очень красивый белый сюртук – совсем как тот, который пошили ему самому к приему. Я спросил, зачем господину пошили такой маленький костюм. А он ответил… что это для меня. Новый, пошитый на заказ – для простого слуги, найденыша. Я не мог в это поверить – разве так полагается? А он… он сказал, что я для него больше, чем слуга – я для него… друг. И сказал, что хочет, чтобы я пошел с ним на прием. Я был в полной растерянности. Понимал: если сделаю так, то дворяне из приглашенных будут обговаривать господина, осуждать его. А Нильс сказал, что не будет приказывать, что я должен сам решить, пойду или нет; но добавил, что очень хотел бы видеть меня рядом с собой. И ушел в дом. А я остался. Сидел, плакал и думал, как мне поступить. Тут ко мне и подошла она. Цвай – я потом узнал, что ее так звали. Спросила, что это у меня в руках. Предложила помочь одеться. Я и не заметил, как выболтал ей все: и про то, кто мой господин, и про прием, и про то, что он меня пригласил. Она очень убедительно мне доказала, что, если я хороший слуга и хочу быть достойным называться другом господина, то должен пойти с ним обязательно. И сунула мне склянку какую-то, сказала, что это для моего господина – чтобы ему весело было на балу, несколько капелек в стакан с напитками; ему и мне, чтобы мне тоже было весело. Но… я же был хорошим слугой… Как я мог позволить себе пить то, что предназначалось для удовольствия господина?.. Я, как последний дурак, накапал этих капель ему в стакан; а себе – нет. Итог всего этого чуть более, чем очевидно, правда? После того бала Нильс заболел. Это была очень странная болезнь, ему ничего не помогало. Я… догадался в конце концов, в чем дело. Пришел нему, признался во всем, просил убить меня… А он… сказал, что я глупый. Заставил поклясться, что я ничего никому не скажу и ничего с собой не сделаю. А на следующий день… умер. Я ушел сразу после этого, даже похорон не дождался. И стал искать кого-нибудь, кто научил бы меня убивать. Сейчас понимаю, что меня самого должны были убить в процессе поисков. Но почему-то этого не случилось. В конце концов тот, кого я искал, нашел меня сам: наверное, по «теневому» миру в конце концов прошел слух про сдвинувшегося мальчишку, который хочет стать убийцей. Как бы там ни было, однажды утром Вульф просто появился передо мной из ниоткуда. Спросил, по-прежнему ли я хочу научиться убивать. Я ответил: конечно, да. Он так странно усмехнулся и сказал: я могу тебе помочь. Но за это ты будешь работать на меня бесплатно столько, сколько времени мне потребуется для твоего обучения. Мне показалось, что это справедливо. Я ведь тогда не знал еще, сколько учеников погибает за этот период, и пути назад у них нет. Во время ученичества Вульф меня даже по имени не звал, говорил просто «мальчик» или «эй, ты». Несмотря на то, что Вульф был жестоким убийцей, он стал для меня хорошим учителем. Думаю, он даже привязался ко мне… по-своему. Он учил меня жестко, временами даже жестоко, иногда наказывал; но я считал, что это самое малое, чего я заслуживаю, и упорно продолжал учиться. Я учился стрелять по живым мишеням, в том числе и по кошкам. После этого я их перестал бояться, кстати, и Вульф признал это прогрессом. Обучение заняло три года. В последний год я уже ходил на самостоятельные задания. У меня хорошо получалось, особенно стрелять из пистолета – я ведь, когда учился, на месте мишени представлял лицо Цвай. Я убивал людей, но меня это мало трогало – с тех пор, как… Нильс умер… я и сам стал как мертвый. В конце третьего года, когда мне исполнилось восемнадцать лет, Вульф признал, что я готов работать самостоятельно, и дал мне прозвище - Рэйвен. С тех пор я стал отрабатывать свой долг ученика. Я никогда ничего не рассказывал о себе; а Вульф и не спрашивал – у «теневых» не принято интересоваться прошлым. Но однажды - я уже год работал на него к этому времени - он подозвал меня и спросил: а хочешь, я тебе что-то покажу? Да, ответил я, хочу. Он вынул из кармана фотографию; там была… она. Шла по улице, гадина, улыбалась кому-то! Наверное, меня перекосило, потому что он как-то сочувственно похлопал меня по руке и сказал адрес, где ее можно было найти. Как он догадался, не знаю. Но я не спросил его – ни тогда, ни потом: он все равно бы не ответил. Я долго готовился: узнал, когда она бывает по этому адресу, с кем и для чего. Изучил все ходы и выходы. Подобрал оружие. Я хотел ее убить своими руками, чтобы видеть, как она будет умирать. До последнего вздоха проводить ее… как проводил своего господина. Когда я пришел за ней, Цвай сразу все поняла. Узнала меня, конечно. Надо отдать ей должное: она дорого продала свою жизнь. Я потом еще месяц залечивал раны; до сих пор остался шрам через всю грудь – на память. Но… в итоге все получилось. И в тот момент, когда она перестала дышать, я ощутил абсолютную пустоту. До того мне казалось, что я почувствую облегчение. Смогу… простить себя. Но я ошибался. Ничего не изменилось – кроме того, что теперь в моей жизни не было вообще ничего. Даже мести. Однако оставался Вульф и мой долг ученика. Заказы учителя давали мне хоть какое-то ощущение, что мне еще есть, ради чего жить. Я убивал для Вульфа два года. А потом учителя не стало: у его объекта оказалась слишком мощная охрана. После смерти Вульфа заказов у меня не убавилось. Наоборот, ко мне стали обращаться чаще: сначала как к его ученику, потом – как к самому Рэйвену. Еще три года я делал то, что умел лучше всего – до тех самых пор, пока мне не заказали Оскара Безариуса… после чего я и ушел к нему. Вот и вся моя история. Я до сих пор не понимаю, как мог господин Оскар позвать меня к себе, да еще и доверить мне охрану Оза. Я же… сам себе не доверяю. Никогда. А он… поверил такому, как я. И Оз... он… оказывается, совсем не такой, каким я его знал первые полгода. Он… искренний, чуткий, очень великодушный и… напоминает мне Нильса. И я… боюсь все время: вдруг на самом деле я вижу своего бывшего хозяина в нем, а Оз… он заслуживает самого лучшего сам по себе. И, может, мне лучше, пока не поздно, просить господина Оскара отправить меня подальше от него – в Пандору, или еще куда-нибудь, чтобы Озу нашли охранника, который будет видеть в нем только его самого и не будет убийцей, глупцом и предателем… которому можно будет доверять… Все, я не могу больше. Гилберт дрожащими руками достал из кармана сигареты и, уже не спрашивая разрешения, закурил. Брейк ничего не сказал на это — он смотрел на искаженное переживаниями лицо клиента и сосредоточенно хмурил брови, а потом спросил: - Насколько я понимаю, ты до сих пор винишь себя в смерти Нильса. И считаешь, что твоя вина неискупима. - Да, это так, - тихо ответил Гилберт и глубоко затянулся. Зарксис усмехнулся и неожиданно жестко сказал: - А ты, оказывается, любишь быть исключительным, а, Найтрей? Гилберт в замешательстве посмотрел на него: - С чего ты… вы так решили? - Неужели ты думаешь, что уникален? Что один-единственный совершал ужасные поступки, которым, казалось бы, нет прощения? Знаешь, Гилберт, я обычно не рассказываю своим клиентам такие истории; однако твой случай заставляет меня сделать исключение из правил. Я расскажу тебе об одном человеке. Звали его Кевин Регнар. Ах, ты вздрогнул; значит, «теневые» еще помнят о нем. Однако начинал он весьма заурядно: служил одному богатому дому - не самому знатному, но и не из захудалых. У его хозяина была дочь Амалия. Этот мужчина ее любил: хотел жениться и готовился сделать ей предложение. Конечно, он хотел, чтобы она ни в чем не нуждалась. И однажды, польстившись на хороший заработок, позволил себе встать… скажем, на не самый праведный путь. Поначалу все было довольно безобидно. Потом ему понравилось; он втянулся. Легкие деньги — это ведь тоже наркотик, знаешь ли. Приходили они, естественно, через аферы, грабежи… и убийства – ведь свидетелей оставлять было невозможно. И однажды свидетельницей оказалась молодая девушка. Она видела его почти мельком: в сумерках, с другой стороны улицы. Но он не мог рисковать. Стрелял он неважно, в отличие от тебя, но зато отлично метал ножи. Когда он подошел, чтобы удостоверится в смерти, она была еще жива. Он наклонился, чтобы добить, и узнал Амалию. А она узнала его. Последнее, что она сказала, было его имя. Я искренне надеюсь: она так не поняла, что он и был ее убийцей. После этого он порвал все контакты с «теневыми». Правда, сделал это неправильно: слабо знал их обычаи. Поэтому его поймали, избили и вырвали глаз – как неустойку за неуважение к правилам. И бросили умирать на задворках какого-то особняка. Там его и обнаружила прислуга. Хозяйка особняка оказалась на удивление доброй женщиной: она оставила этот полутруп у себя, лечила, слушала его истерики, не сдала в Пандору. Она дала ему новое имя и смысл жизни: после всего, что он наделал, доверила охранять свою дочь, Шерон. Знаешь, он по-настоящему старался. Оберегал девушку от всех возможных напастей. И сам не заметил, как влюбился в девушку. Долго не признавался себе в этом. Потом страдал о том, что недостоин ее, ибо запятнал себя так страшно, что не мог надеяться на прощение. А потом… Шерон загнала его в угол, стукнула по голове веером и подробно объяснила, какой он идиот и эгоцентричный сукин сын, не видящий ничего дальше своего носа. Вскоре они поженились. И знаешь, Гилберт, если уж этот человек смог простить себя и жить дальше, я думаю, ты тем более можешь себе это позволить. Зарксис замолчал. Молчал и Гилберт, не зная, что сказать в ответ. Все рассказанное было более чем прозрачно. Пустая глазница, пусть и закрытая длинной челкой, была достаточно ясной приметой. Брейк посмотрел на его блистающее мешаниной разнообразных чувств лицо и ухмыльнулся. - Гилберт, интенсивность твоего мыслительного процесса вызывает у меня некоторые опасения. Мне кажется, ты вот-вот взорвешься от переполняющих тебя мыслей и чувств. Скажи что-нибудь. Спусти пар, сделай милость. - Ты… вы правда смогли простить себя? - Да. - Но… как? - Я понял, что своим самобичеванием не принесу никакой пользы окружающим. Быть мертвым – как физически, так и духовно – всегда проще, чем продолжать жить. Заниматься самоедством гораздо легче, чем сделать что-то хорошее для тех, кто в этом нуждается. Ненавидеть себя – элементарно; а вот признать и принять свои ошибки, а вместе с ними – свое несовершенство и право на жизнь, любовь, счастье… знаешь, иногда именно это является частью искупления, - тихо закончил Брейк. Он помолчал. Потом опять ухмыльнулся, как ни в чем не бывало, и заключил: - Поэтому позволь тебя заверить: ты имеешь право любить Оза, как и быть любимым им. Гилберт опешил, а потом в ужасе отшатнулся: - Но… я не люблю Оза! Зарксис скептически вздернул бровь, и Найтрей быстро исправился: - То есть, люблю, но не так! - А как? - Как слуга господина! - Гилберт, позволь просветить тебя, - академическим тоном сказал Брейк, - слуги не любят господ. Слуги любят условия своего сосуществования с ними. Если ты кого-то по-настоящему любишь, то ты любишь человека, а не его ранг, статус и положение в обществе. Или ты был бы безразличен к Озу, если бы он был обыкновенным пареньком без большого дома, без денег и титула герцога в отдаленной перспективе? - Нет! - Что — нет? - Он… не был бы мне безразличен. - Тогда как же называется то чувство, которое ты испытываешь к нему? - Я… не знаю. Но это не такая любовь, как у тебя к Шерон! Это невозможно! Он дворянин, герцог… мужчина, в конце концов! - Ну, да-а… - Брейк страдальчески заломил брови. - Это серьезный аргумент. - А разве нет? - Гилберт, ты спал с женщинами? - Что?! - Ты прекрасно слышал, о чем я спросил. - И я должен на это ответить?! - Ты сам согласился продолжить работу со мной. - Черт, но я не думал, что мы будем обсуждать… такое! - Ну все же? - Я… да. - Сколько у тебя было женщин за все эти годы? Найтрей заскрипел зубами, но ответил: - Две. - За двадцать четыре года?.. Почему так? - Мне… некогда было заниматься такой ерундой. - Гилберт, я знаю, что ты был ужасно занят: учился на наемного убийцу, лелеял планы мести, а последнее время – охранял мальчишку, лишенного чувства самосохранения. Но вот что интересно: большинству мужчин подобное состояние дел совершенно не мешает предаваться разврату. Как раз наоборот: с увеличением проблем в жизни зачастую увеличивается их склонность «снять стресс» именно таким способом. - Я… справляюсь с этим сам. - Кто бы сомневался, - пробормотал Брейк себе под нос. Вслух же он спросил: - Гилберт, ты когда-нибудь пробовал целоваться с мужчиной? - Что?! Я?!! Нет! Никогда!!! - А хотелось? - Нет! – выпалил Гилберт и покраснел, вспомнив, как рассматривал губы Оза. Брейк усмехнулся: - Значит, хотелось. - Г-господин Брейк!.. - Гилберт, зачем заниматься самообманом? Тебя же влечет к мужчинам. Просто проанализировав твой рассказ, становится понятно, что возле тебя всегда находился тот или другой представитель мужского пола, которому ты был… ну, скажем, небезразличен. И который был так или иначе небезразличен тебе. А возможно, и привлекал физически, а, Гилберт? - Нет!.. – Найтрей, бледный как полотно, рванул ворот водолазки и захрипел: - Не может быть… Это… неправильно. Грязно. Так нельзя… Брейк, склонив голову к плечу, неожиданно мягко сказал: - Ты удивишься, Гилберт, но большинство мужчин в тот или иной период своей жизни пробуют секс с другим мужчиной. Более того, около половины из этого большинства и потом продолжают практиковать секс с партнерами обоих полов. Эти мужчины являются бисексуалами, их равно привлекают как мужчины, так и женщины. И еще какое-то количество мужчин в конце концов обнаруживает, что их в принципе привлекают только другие мужчины. Таких меньшинство, но это только по сравнению с количеством остальных. На самом деле их не так уж и мало. Их определяют, как гомосексуалистов, поскольку они предпочитают для секса и продолжительных отношений партнеров своего пола. Такие мужчины могут длительное время вообще не подозревать о своей ориентации. Они живут обычной жизнью; просто их мало привлекают женщины, а женские формы могут вызывать у них даже брезгливость – особенно грудь. Они выбирают себе мальчикоподобных партнерш, если повезет, уговаривают их на анальный секс, но и с ними слабо возбуждаются даже при активных и очень откровенных ласках, а сам процесс не приносит им настолько сильного наслаждения, чтобы стремиться к нему так, как это делают другие мужчины. И, если они не решаются когда-либо признаться себе в своих пристрастиях и попробовать что-то с другим мужчиной, то могут в угоду общественному мнению создавать классические семьи, становятся мужьями, отцами… Вот только стать счастливыми людьми при этом у них не получается. Поэтому у тебя есть только два варианта: продолжать себе лгать и мучатся дальше, или… попробовать, наконец, завязать отношения с мужчиной и понять, нравится тебе или нет. Что ты скажешь на это, Гилберт? Пунцовый от стыда Найтрей покачал головой, не смея поднять на Брейка глаза: - Я… не знаю. Мне нужно… подумать обо всем этом. - Подумай, - покладисто согласился Зарксис. – И помни: все, что ты говорил мне сейчас, останется только между нами. Когда дверь за Гилбертом закрылась, Брейк медленно подошел к окну. Небо хмурилось, накрапывал дождь. Гилберт, чуть ссутулившись, медленно шагал по садовой дорожке к стоящей у ворот машине, раз за разом подносил пальцы с зажатой в них сигаретой к губам и глубоко, жадно затягивался. Зарксис посмотрел ему вслед, потом улыбнулся углом рта и прошептал себе под нос: - Интересно, как скоро ты поймешь, что сопротивляться природе бесполезно. Как скоро примешь свою влюбленность. А больше всего меня занимает вопрос, сколько выдержит Оз прежде, чем ткнет тебя в твое чувство носом. Найтрей, выбросив окурок, сел в машину. Брейк отвернулся от окна, подошел к Шерон, руководящей сервировкой столика для чаепития, обнял за талию, поцеловал ее нежную шею и подумал, что с женой ему несказанно повезло. Suspendisse trans К вечеру распогодилось, и закат медленно окрашивал крыши особняка в ярко-алый цвет. Черепица старого дома словно плавилась, преображалась, создавая иллюзию чего-то нового, надежного - нетронутого временем. Он откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул, зачарованно глядя в окно; потом решительно отвернулся. Как никто другой он знал, что поддаваться иллюзиям опасно. Мужчина медленно перевернул обложку лежащей перед ним папки. С первой страницы на него внимательно смотрело ухмыляющееся лицо одноглазого альбиноса – известного психотерапевта и мужа наследной герцогини Рейнсворт, а также – лучшего друга герцога Безариуса и его правой руки. Когда-то он думал, что этот человек является и его лучшим другом; только вот не зря Дом Барма стремился собрать информацию – всю, обо всех. Знание разрушает иллюзии очень быстро. Уже почти три года, как он знал, кем на самом деле является этот человек: Кевин Регнар – безжалостный убийца, вор и преступник. Тот, кто восемь лет назад исковеркал его жизнь так же небрежно, как побеждал в драке на ножах. Кто опорочил его отца и привнес в его жизнь столько горечи и позора; кто был виновен в том, сколько ему пришлось пережить, пока честь его имени была восстановлена – но все равно не стала настолько безупречной, какой была раньше. Сначала он хотел сдать его в Пандору: от гнева его разум помутился настолько, что он поверил в возможность правосудия. Однако сразу сделать это ему помешали дела, а потом он пришел в себя. Пойти в Пандору, где главой – пусть и неформальным – является Оскар Безариус: тот, кто не мог не знать все об этом человеке, и следовательно, сознательно укрывал его?.. Это было бы глупостью; а он не был глупым человеком. И, раз возможности свершить правосудие не было, оставалась только месть. Месть преступнику и тем, кто его укрывал. Все это время он собирал информацию и старался распорядиться ею максимально разумно – так, чтобы никто не мог свести воедино все нити, задействованные им. Он действовал исподволь, всегда – исключительно чужими руками, преподнося в целом правильную информацию, но так, что люди поступали нужным ему образом. Это он снабжал информацией похитителей Шерон Рейнсворт*. Это он помогал планировать операцию по «освобождению» Оза Безариуса и Алисы Блэк. Это он предоставил информацию аттестационной комиссии Института психологии накануне профессиональной аттестации Зарксиса Брейка*… Правда, тот снова вышел сухим из воды, да еще и обзавелся авторской методикой, признанной научными умами столицы. Все ходы этого изворотливого сукина сына просто невозможно было просчитать заранее – слишком уж он был парадоксален и нелогичен порой в своих действиях. Но это уже было неважно. Потому что он нашел ту единственную возможность завершить все максимально чисто и эффективно. Он активировал персональный электронный комм и, войдя во Всеобщую Сеть, открыл защищенный почтовый ресурс. Ввел адрес и, задумавшись на мгновение, начал писать: «Линкс, ты просил сообщить, когда придет время. Я все обдумал, план должен сработать. Как только я буду точно знать дополнительные сведения, дам сигнал с комма на телефон. И не забудь мою цену за информацию; Регнар должен пожалеть, что появился на свет». ___________________________________________________________ * все это информация из не написанного по этому миру.