По лезвию ножа

"Я не способен чувствовать, что я жив... Становится так страшно и невыносимо тяжело. Поэтому... чтобы жить, мне необходима боль." Брат x Брат (Brother x Brother)

      Вашингтон, округ Колумбия, 2002 год.       Ярость ослепляла. Душила острыми когтями, повиснув на шее, и не позволяла нормально вдохнуть. Давила изнутри, выживая всю мнимую человечность, подобие которой ещё сохранилось где-то в подкорке.       Звуки шагов гулко отдавались от каменных плит подземного тоннеля.       Секретный полигон ГИДРЫ располагался в окружении лесов в пятидесяти километрах к северу от города и в тридцати пяти от ближайшего жилого дома. По документам эта база всё ещё принадлежала Щ.И.Т.у, но, как и многие их базы, была заброшена после Второй мировой и довольно долго пустовала. Ровно до прихода к власти в североамериканском отделении Александра Пирса, попутно воссевшего на оба трона сразу, да так, что Щ.И.Т. и по сей день мнит его миротворцем, ангелом во плоти, объединившим весьма разрозненную в прошлом организацию, в которой "одеяло" власти рвали на себя сразу несколько командиров, включая и Николаса Фьюри.       Вовремя подтасовав карты и засунув куда нужно своих людей, Пирс невероятно укрепил влияние ГИДРЫ, а попутно и своё тоже. И вовремя стыренные территории, позволявшие создавать новые базы под носом разведок, пришлись как нельзя кстати. Стирания упоминаний о них в документации архивов занимали, порой, годы, но в конечном итоге эти усилия всегда давали свои плоды. А правительственные верхи получали мзду нужных размеров и помалкивали, даже порой и не подозревая, во что оказались втянуты.       Эта база ничем не отличалась от других заброшенных, да и несколькими малопримечательными секретными помещениями, которыми Щ.И.Т. мог похвастать в бытность Капитана Америки, сейчас никого не удивишь. Пирс сделал базу особенной, расширив на несколько этажей, не трогая старые помещения и постройки, призванные замаскировать от несведущих истинное назначение территории.       И сейчас зверь внутри, долго вынашиваемый и воспитываемый ГИДРОЙ, остановившись на пороге, выл в предвкушении, скреб когтями, готовясь испить до дна свою жертвенную чашу, в которую совсем скоро будет сцеживаться бурая жижа с металлическим привкусом.       Ноги сами несли меня к пыточным.       В голове билось пульсирующим воспоминанием одно единственное, навечно выжженное под веками – серые глаза, исполненные болью, укрытые пеленой слёз. *       К тому времени, когда Брок привел в лабораторию медиков, я успела прийти в себя и собраться, прекратив наматывать сопли на кулак.       Осталась лишь иссушающая душу ярость и самые плохие в жизни воспоминания.       Поглаживая Джеймса по влажным у висков волосам, я тщательно обдумывала, как происходившее здесь недавно вообще могло стать реальностью в суровых рамках устава ГИДРЫ и проекта "Зимний Солдат". Умопомрачение. Только им можно объяснить бесстрашие ученых, творивших эти гадости с Джеймсом, уже, судя по заявлению охранника, не в первый раз. Их коллектив сложился задолго до меня, каждого под свое дряхлое крыло собирал Вернер, сызмальства объясняя их права и обязанности.       Но Вернер был слишком занят разработками и давлением извечной тени Арнима Золы, чтоб пристальнее наблюдать за происходившем в лаборатории с Зимним, а уж о строгом закручивании гаек и речи, скорее всего, не шло. А команда, натерпевшаяся страха во время срывов Солдата, со временем сплотилась и решила мстить ему лично за потраченные нервы и утерянных сотрудников. Обдолбанный наркотическими препаратами и мощными успокоительными, Солдат становился достаточно лёгкой мишенью, но периодически сквозь навязанное спокойствие прорывалась агрессия и срывы начинались по новой. Многие – во время или перед обнулениями.       Видимо, это и есть разгадка.       Бессмысленный в своей жестокости замкнутый круг, который они привыкли вот так укреплять, ощущая свою мнимую власть над самым страшным оружием ГИДРЫ, и разорвать это уже не могли. Любили свою безнаказанную вседозволенность, пьянящее торжество беспредела, въевшееся в их отравленные души не хуже наркотика.       Зимний успокоился, казалось бы, уставился тяжелым мутным взглядом в потолок и думал о своём.       – Джеймс, – тихо позвала я, осторожно, зная, что Катарина ещё здесь, за пультом охраны и ищет необходимые записи.       Солдат медленно повернул голову и посмотрел на меня. Не равнодушно, нет. Выжидающе-обречённо.       – Вколоть тебе обезболивающее?       Мужчина так же медленно покачал головой и вернулся к созерцанию потолка.       – Я не представляю, каково тебе сейчас, – шепнула я горько, – но прошу об одном, скоро придет врач, чтоб осмотреть повреждения, что тебе успели нанести. Пожалуйста, не воспринимай это как продолжение пыток. Мы поможем тебе. Больше этот кошмар не повторится, поверь мне.       Солдат не отреагировал. Лишь пальцы живой руки сжались в плотный кулак. Я не выдержала и накрыла его ладонью, в попытке хоть как-то убедить Зимнего в своем участии, в сочувствии, успокоить... Через несколько долгих мгновений кулак разжался, а пальцы – тёплые, сильные, с аккуратными ногтями – нашли мою ладонь и сжали.       В сердце как будто воткнули нож и медленно прокрутили, наслаждаясь моей душевной агонией. Хотелось снова разрыдаться, но в коридоре послышались шаги. Я хотела было убрать руку, но Джеймс лишь крепче сжал мои пальцы, и я вынужденно покорилась, наблюдая, как у вошедшего Рамлоу брови взлетели вверх от увиденного. У вошедших следом за ним эскулапа и медсестры глаза и вовсе, казалось, сейчас вылезут из орбит.       – Они в курсе. О молчании предупреждены, – выдавил Брок, мотнув головой в сторону пришельцев.       – Приступайте, – кивнула я. Доктор, на бейджике которого значилось Джейсон Моррисон, опасливо подошел ближе, натягивая перчатки на руки. Покосился на запрокинутую на подголовник голову Солдата, оценил напряженность его тела, и в глазах незадачливого врача взметнулась паника. Но один мой взгляд дал ему понять, что за трусость не предвидится ничего хорошего, что убедило его в необходимости выполнить приказ. Я отвернулась и смотрела в лицо Джеймса, когда доктор приподнял наброшенный на обнаженное тело, пропитавшийся кровью халат. Ладонь в живой руке Солдата, казалось, сжало стальными тисками. Шагнув ближе, я снова начала гладить его по голове.       – Тише, все нормально. Тебе никто не причинит зла. Необходимо потерпеть ради исцеления.       – Поверхностно видны сильные гематомы и разной глубины порезы, но его регенерация, я думаю, с ними справится без особого труда, как только удалим соль. Угрозы для его жизни нет, переливание крови вряд ли потребуется, – уверенно начал Джейсон.       – Спина сильно пострадала, док, – глухо булькнула я, давя спазм в горле.       – В любом случае, чтобы осмотреть его как следует, нужно обмыть тело и промыть раны от соли, она причиняет ему слишком много страданий. После я смогу с точностью сказать, насколько серьезен урон.       – Учитывая, сколько осталось до обнуления, они не могли его серьезно покалечить, – выдавила я, скорее рассуждая сама с собой, чем обращаясь к мужчинам, уставившимся на меня. – Рассчитывали, что синяки и ссадины заживут на Солдате за два, максимум, три дня, самые тяжелые порезы - в течение дней пяти-шести, под воздействием мазей и лекарств ещё быстрее. Одели бы его в плотную одежду с рукавами. Осматривали его и делали заключения всегда те же самые врачи, которых увезли парни. Сомнений бы не возникло ни у кого, к обнулению он был бы в относительной форме и под действием препаратов.       – Разве не заметно, когда он под наркотой? – приподнял брови Рамлоу.       – Продержали бы его в трансе до обнуления, взяв нужные анализы предварительно, а в пятницу вызвали бы сюда "Удар". Сказали бы, что поведение странное, боятся агрессии. Никто бы и возражать не стал, даже я. Твою ж мать, меня вообще могли бы не выписать, и никто бы ничего не заметил! – обозлённо рявкнула я в пустоту, сознавая, что для ублюдков все могло сойти с рук. Как и сходило прежде не раз.       – Что нужно делать? – глухо спросил где-то сзади Брок, переварив услышанное.       – Его нужно помыть, чтоб можно было осмотреть э-э-э... все повреждения, – напомнил доктор.       – Док, ты в своем уме? – рявкнул Брок. – Да если мы его отстегнём, он нас поубивает в секунды.       – Но иначе работать трудно, и не та поверхность, он сидит не в лучшей позе, – начал приводить доводы Моррисон; его голос немного приобрел уверенность, хотя доктор, я думаю, прекрасно осознавал всю степень риска.       – До этого он в офигенной позе сидел, жаль, что я ремни порезал, – зло рыкнул Брок.       – Рамлоу! – не выдержала я. – Забери этих обоих и закройтесь в комнате охраны!       Он замер в ступоре, не поверив собственным ушам, и чуть приоткрыл рот от неожиданности.       – Я знаю! – оборвала я его не начавшийся монолог. – Я знаю, на что иду, но я верю ему. Он способен держать себя в руках. Всё в порядке. Идите, закройтесь там, я разберусь.       Брока перекосило. Кажется, он хотел что-то сказать, но решимость, написанная на моем лице, убедила его, что меня с выбранного пути не сдвинуть и танком. Мужчина махнул рукой и вышел, за ним следом просеменили доктора, даже не рискнувшие предлагать помощь.       Мы с Зимним остались наедине.       Предугадать или понять по лицу Джеймса его поведение и мысли было невозможно. Бледность не спадала, на лице ярким пятном выделялись алые, в мелких трещинках, губы, чуть приоткрытые, с начинавшей запекаться корочкой крови.       – Господи, помоги, – едва слышно шепнула я. Зимний продолжал пялиться бессмысленным взглядом в потолок. – Джеймс, – отчетливо и твердо начала я, – нам надо спуститься в твой блок. Ты сможешь идти сам?       Вот она, секундная реакция. Почти не верящий, полный сомнений взгляд, метнувшийся в мою сторону. Моментально серость дождя обрела стальную закалку. Неужели?..       У меня даже рот приоткрылся о внезапной догадки. Джеймс быстро сориентировался и взял себя в руки, но в глазах мелькнула тень страха. Едва заметно кивнул.       Я сочла, что более благоразумным сейчас будет промолчать, особенно учитывая то, что мы находились под наблюдением множества видеокамер. Да и сейчас не тот момент, когда с ним стоит говорить.       Рука, тянувшаяся к кнопке на панели управления, тряслась. Да и я вся дрожала, будто очень долго стояла в футболке на промозглом ветру - настолько сильным было перенапряжение и настолько опасной ситуация. Второй раз в жизни в этой же лаборатории мне пришлось положиться на Джеймса и предоставить ему, даже пусть в его кошмарном состоянии, контроль над ситуацией. И если Зимний Солдат сорвётся, вряд ли Рамлоу и Катарине удастся его остановить.       Оковы щелкнули, высвобождая Барнса. Первые секунды он не шевелился, вообще никак не реагировал на происходящее. Но так и не выпустил мою руку из своей ладони. Я ждала почти минуту каких-либо движений, но он словно приклеился к креслу. Осторожно пошевелив рукой, освободившимся большим пальцем погладила тыльную сторону его ладони.       – Джеймс, – тихонько позвала я, – вставай, пойдём.       Мужчина моргнул, будто выходя из транса, задумчиво и как-то безразлично посмотрел на меня. Первое же движение - попытка сменить положение и сесть - исказило его лицо гримасой зверской боли. Но Джеймс справился с собой, тяжело выдохнув. Бионическая рука смяла край белого медицинского халата, ещё прятавшего его наготу, и через мгновение Солдат с ощутимой злостью отбросил ткань в сторону. Мне ничего не оставалось, кроме как смущенно поднять взгляд.       Джеймс встал на ноги, но они явно ненадежно держали его, и мощное тело качнуло в сторону. Я молниеносно поддержала мужчину, обхватив за талию. Ответом на это был болезненный стон, сквозь зубы вырвавшийся у мужчины. Осмотреть его спину сейчас я не могла, боялась отпустить прохладные подрагивающие пальцы. Он приходил в себя, глубоко дыша. Аккуратно потянув его живую руку, я закинула её себе на плечи, не отпуская ладонь, и тут же тихо охнула от веса. Наконец, Джеймс сам сделал шаг вперед, не отказываясь от поддержки, но и не стараясь целиком опираться на меня.       Протащив его по коридору, я притормозила у двери в комнату охраны и грохнула по ней пяткой, вытащив ногу из мягких больничных тапочек. За дверью, кажется, кто-то отбросил копыта. По крайней мере, одновременно послышался короткий писк, глухой вскрик и мягкий звук падения какого-то предмета.       – Чего тебе? – послышался приглушенный толстой листовой сталью голос Рамлоу.       – Пусть твои горе-эскулапы готовят медикаменты. А ты следи за нами, когда я дам отмашку, пусть спускаются в блок Зимнего.       – Есть, – отозвался боец.       Спустившись на лифте, мы с Солдатом медленно поковыляли к жилому отсеку. Я не торопила его, а сам мужчина передвигался явно осторожно и напряженно. И, глядя на его сосредоточенное лицо и глаза, исчерченные яркими кровавыми прожилками, я сама шагала, как будто по острым лезвиям ножей, каждой клеточкой тела ощущая его мучительную боль.       В жилом отсеке я выдохнула уже спокойнее, по крайней мере, тут Солдат будет чувствовать себя на своей территории и в относительной безопасности. Хотя, после всего, что было, сомнительно, что он вообще способен вспомнить это чувство. Насколько я вписываюсь в его привычный мир – выяснять не хотелось. Не в тот момент, когда посеревшее и осунувшееся лицо страдальчески морщилось от каждого движения и уже ощутимо опиралось на меня при ходьбе.       Я с порога потащила его в душевую, не отпуская талию, хотя, скорее всего, моя рука причиняла ему серьёзную боль. Тело под рукой, покрытое холодным потом и горячей кровью, словно было вылито из стали, кожа пылала от воспаления, а напряженные мышцы не расслаблялись. Освободив зажатые в его ладони пальцы, я потянулась к душу и включила воду, налаживая среднюю температуру. Дождавшись моего кивка, Джеймс сам шагнул под струи воды, оставляя меня позади.       Внутри все перевернулось, желудок рванулся вверх, и я прижала ладонь ко рту, не сдерживая слёз. Спину от плеч до поясницы пересекали ломаные линии кровоточащих шрамов, оставленных хлыстами и ножами. Я не могла даже представить, насколько адски болезненной является подобная чудовищная в своей жестокости пытка.       На белый каменный пол скатывались алые потоки. В душевой не было камер, Брок не мог видеть, как я, судорожно вздохнув, закусила ладонь.       Солдат уперся обеими широко расставленными руками в белый кафель, подставляя спину струям воды. Они ласково обтекали, оглаживали литые напряженные мышцы, смывали кровь с рассеченной кожи, стекая по ложбинке меж выступающих лопаток, сверкая в ярком свете люминесцентных ламп.       Собственную бесполезность в данный момент пришлось прожевать и сожрать молча, отступив к порогу. Поедающий душу страх и дикое нервное напряжение почти отпустили, как вдруг я подскочила на месте от оглушительно грохнувшего в замкнутом помещении "Бах!".       Бах! Бах!       По кафелю зазмеились трещины, а сердце моментально рухнуло в пятки от его глубокого низкого рычания. Я непроизвольно зажмурилась после того, как он ударил стену в первый раз и сейчас просто боялась открыть глаза, боялась пошевелиться и хоть как-то напомнить о своем существовании в душевой. Отступая, уперлась спиной в дверной косяк и вжалась в него с такой силой, что наверное, останутся синяки. Как будто защиты просила. Или хотела врасти в стену.       Удары прекратились, и спустя несколько секунд, проглотив бьющееся в горле сердце, я совладала с трясущимися коленками и рискнула открыть глаза.       Солдата трясло.       Опустив живую руку, он уперся бионикой в расколотую к чертям плитку и прижимался к прохладной стене лбом. Широкие плечи дрожали.       Ужас, колотивший изнутри, не давал сделать и шага вперед. С каждым мгновением его дрожь перетекала в меня, и от безысходности хотелось заорать, расколошматить эти идеальные светлые стены, вытащить его отсюда на свежий воздух, спрятать подальше от посторонних глаз.       Тихо продвигаясь по стенке, я подошла так, что мне стал виден его профиль. Лицо занавешивали влажные пряди, под градом льющейся воды не получалось рассмотреть точно, но кажется, Господи, пусть только кажется, что... он плакал.       Кое-как прочистив горло и подавив зарождающееся истерическое рыдание, я подала сорвавшийся голос:       – Джеймс.       Мужчина резко вздрогнул и отвернул лицо, утыкаясь им в локоть бионической руки. Явно старался взять себя в руки, но дрожащие плечи говорили, что получалось паршиво.       Он может убить. Вот прям сейчас, просто развернуться и с одного удара металлом размозжить мне череп на мелкие осколки.       Но трясущаяся рука уже тянулась к мокрому живому плечу. Осторожно, почти невесомо я погладила дрожавшее тело, не решаясь ни сжать, ни сказать хоть что-то. И тут сквозь шум воды и дрожь прорвался задушенный всхлип. Сердце словно защемило в тисках, и настолько острой была боль, растекающаяся от него по телу, что я не смогла подавить всхлип. Глаза жгло нестерпимо, и, сморгнув застилавшую взгляд пелену, я почувствовала, как по холодным щекам потекли обжигающие капли.       Да в конце-то концов!..       Шагнув под душ, прямо к нему, к остро чувствовавшейся, обозлённо-растерянной смерти в человеческом обличье, вот-вот готовой сорваться с цепи, я проскользнула между ним и стеной, касаясь лопатками битого кафеля, и обняла. Сходу, без раздумий пропустила левую руку под его живой, а правую закинула на изрезанное шрамами плечо, на стык плоти и металла. Обняла, немея от собственного самоубийственного бесстрашия, но не стала плотно прижиматься, чтоб не причинять боли измученному телу.       Казалось, что прошла вечность, прежде чем я поняла, что не дышала слишком долго, ожидая реакции мужчины. Его напряжение чувствовалось каждой клеточкой тела, им насквозь был пропитан воздух вокруг нас, и казалось, что дыханием можно выбить сноп искр, поджечь этот притаившийся тлеющий фитиль в немыслимое пламя.       И тут сердце остановилось.       Живая рука нерешительно, медленно обняла меня за плечи, а колючая щека прижалась к виску.       Я зажмурилась от острого, непонятного чувства, рывками бьющегося в грудной клетке. Сомкнула веки так крепко, что под ними поплыли цветные круги, складывающиеся в одну картинку, которую из памяти у меня теперь можно выжечь лишь электромагнитными импульсами машины – бледное запрокинутое лицо, больные, полные слёз, перечёркнутые кровавыми изломанными прожилками глаза и вымученное, едва уловимое "больно" хриплым шёпотом с искусанных в кровь губ.       Зимний вдруг медленно стал оседать на пол, ослабив объятие, как будто его ноги отказывались его держать. Сморгнув слёзы и воду, заливавшую глаза, я растерянно смотрела, как он сел на металлический поддон и спрятал лицо в ладонях, содрогаясь всем телом. Выдержать эту пытку было невозможно, но и оставить его сейчас, вот таким – беспомощным, растерявшим свою ярость под гнётом случившегося, что он осознавал в полной мере, вопреки мнениям психологов о его сознании, – было немыслимо. И я рухнула на колени рядом, снова обняла, запуская одну ладонь в мокрые пряди тёмных волос. Руки – теплая, живая и жесткая, металлическая – вжались в плечо, по прежнему скрывая лицо Джеймса.       А я гладила вздрагивающие плечи в нетронутых извергами местах, перебирала волосы непослушными пальцами, и плакала, беззвучно плакала, давясь рыданиями. Пряди волос облепляли лицо, давно насквозь промокшая пижама противно липла к коже и висела на теле отвратительным грузом. Время текло тягучей горькой патокой, и стоило закрыть глаза – кошмар из толстых стен лаборатории врывался в сознание вместе с его болью и страхом.       Не знаю, сколько времени прошло, но внезапно дверь в душевую начала потихоньку открываться. В образовавшейся щели появилось лицо Рамлоу, нижняя челюсть которого моментально поехала вниз от увиденного. Брок дикими глазами смотрел на меня, обнимавшую Зимнего Солдата так, будто он был единственным ценным существом для меня в этом мире, крепко, стараясь поддержать и успокоить одновременно.       В ответ на вопросительно округлившиеся глаза, я незаметно для Солдата махнула рукой, мол, вали к чёрту. Брок понял и так же бесшумно притворил дверь.       Рваное дыхание Зимнего потихоньку восстанавливалось, узлы литых мышц постепенно расслабились. Теплая кожа под пальцами перестала дрожать. Осторожно выпустив его из рук, я дотянулась до полки, на которой лежали губки для тела, выбрала самую мягкую. Хотелось отмыть каждый миллиметр его кожи от грязных прикосновений и сальных взглядов. Отняв ладони от лица, опустив голову, Джеймс уперся живой ладонью в пол, а бионику положил на согнутое колено. Из-под него к сливному отверстию в поддоне по прежнему сочилась подкрашенная алым вода.       Сглотнув, я подняла взгляд от жуткого зрелища и аккуратно принялась оглаживать мускулистые плечи. Спину трогать было попросту страшно – сплошная кровавая располосованная рана, и она продолжит кровоточить, пока её не обработают врачи. Я прошлась губкой даже по водостойкому металлу. Когда переместилась на грудь, Джеймс неожиданно мягко перехватил моё запястье и покачал головой, в первый раз за прошедшее время подняв на меня красные глаза с немного припухшими веками и алыми, как чистая, неразбавленная кровь, губами. Тяжело сглотнув комок в горле, я кивнула и поднялась.       – Я буду за дверью, – сказала уже ему в спину, когда Зимний с трудом поднимался на ноги. Ответом была тишина, и я вышла.       Плотно прикрыв за собой дверь, я сползла спиной по стене, оставляя мокрый след, оседая в льющуюся с меня лужу, и зло ударилась затылком о бетон.       ...больно...       Одно-единственное слово сотней металлических шаров перекатывалось под черепом, они ударялись друг о друга и тяжело звенели.       Боль-но       Из глотки против воли рвалось рычание, непомерно злое, ненавидящее, в своей ярости способное смести всё на своем пути. Внутри как будто включили мясорубку, перемалывающую кости и органы в багровое месиво, я думала, что вот-вот задохнусь, захлебнусь безбрежным морем ярости внутри.       Брок отшатнулся, склонившись было надо мной, когда я открыла глаза, и на его лице я видела ужас.       – Я отомщу, – тихо, сквозь зубы процедила я. Мужчина кивнул, отступил и присел на койку Зимнего. Его глаза горели нехорошим, но заражающим, опьяняющим огнём. *       Сладость обещанной мести текла упоительно-горьковатым воздухом в глотку. Влажным, с острой примесью запаха металла и терпкой, оглушающей какофонией истерических воплей.       Беннинг выглядел жалко с повязкой между ног, которую ему наложили, чтоб сдержать кровопотерю и не дать сдохнуть раньше времени, и думал, что орал, но сорванная глотка не позволяла ему подобной роскоши, потому он как рыба – открывал и закрывал рот – и по губам можно было прочесть всё, что он говорил, и я читала, наслаждаясь беззвучной душевной агонией и диким, ни с чем не сравнимым ужасом в обезумевших от горя и боли глазах.       – Смотри, – шипела я, не узнавая собственного голоса, упиваясь экстазом, купаясь в чужой ярой и лютой ненависти, – ты всё ещё хочешь знать, на что мы, экспериментаторы, способны?       Беннинг скорчился в немом крике, прикованный, на коленях стоявший на каменном, пропитавшимся липким алым полу, когда клинок в моих руках, как нож в масло вошел в орущее тельце, лежавшее между нами. Сбоку, распятая на пыточном кресте сестра Уитли дико заорала, наблюдая, как из её семилетнего сына медленно вытекает жизнь, как в агонии он сучит тонкими конечностями и затихает.       – Могу сказать, на что мы не способны, Беннинг, – оскалилась я, чувствуя, как по лицу стекают крохотные капельки крови прежних моих жертв. – На милосердие, мразь. Я не могу сострадать тому, кто не понимает, через что я сама прошла.       Пальцы отчетливо чувствовали тепло свежей крови, а девка сбоку орала уже скорее от собственной боли, нежели от вынужденного зрелища смерти сына. Не особо печешься о других, когда тебе наживую, вколов адреналин, чтоб не умерла от боли, отпиливают ноги.       – Ты ошибся дважды, Уитли, – полубезумно растолковывала я этому кретину, прикованному к месту тяжелым ошейником, цепь от которого была протянута к толстому кольцу в полу. – Тронул Зимнего Солдата – раз. Он единственное существо, дорогое мне и способное понять меня так, как тебе не дано. Понять, пройдя через смерть и вернувшись назад.       Липкая рукоятка клинка провернулась в руке и полетела в сторону уже давно издохшего отца ублюдка, вонзившись под сердце. А я вытащила следующий нож из набора, притачанного к поясу – своеобразного личного фетиша. Я всегда любила холодное оружие, и сейчас, глядя, как зеркальную поверхность лезвий заливает мерцающий густой багрянец, хотела искупать в этой жатве их всех.       Все они принадлежали Зимнему Солдату.       В нос постепенно забивался упоительный аромат смерти, власти над чужой жизнью в собственных руках. И примешивался пыльный густой запах от распиливаемых костей девки, визжавшей уже не затыкаясь, на одной высокой ноте.       – Ты не учёл, что помимо Зимнего, в здании был ещё один эксперимент, хотя прекрасно знал обо мне. Это два. Ты думал, что в здании никого, кто может войти в лабораторию, не осталось, а меня в лазарете попытался усыпить, подослав сучку под благовидным предлогом. Но вот беда – мой организм не принял эту дрянь в лошадиной дозе, которую вы не поленились вколоть в каждый фрукт. Вы рассчитывали убрать их, заменив на нормальные, пока я спала? Упс, прокол.       Рожу Уитли перекосило. Захлебываясь немой яростью и проклятиями, умываясь текущими по щекам слезами, он лишь хрипел, наблюдая, как из ног его сестры фонтаном бьет кровь, бордовые лужи почти достигли его коленей. С бессильной ненавистью в глазах Уитли взглянул на меня и нож в моих окровавленных руках.       – Да-вай, – просипел он с исступленной, глухой злостью и вызовом. Последним, сделанным с горделиво поднятой головой, но только уважения к нему это не вызывало, так как в его слепой ярости не было смелости. Лишь смирение. Ибо гордость такой мрази не доступна.       Оскалившись, я молниеносно махнула лезвием по его телу. В меня брызнула липкая, горячая кровь, в очередной раз омывая кожу, на которой уже попросту не осталось чистых участков.       Беннинг беспомощно наблюдал за тем, как его собственные внутренности тяжело и с хлюпаньем вываливаются на скользкий окровавленный пол из распоротого живота. Из приоткрытого рта вырвалось бессвязное бульканье, сопровождавшееся пузырящимися потоками крови.       Метнув нож точно в его сердце, я наблюдала, как крупное тело грузно заваливалось набок, таща за собой в сторону скопище кишок. Собственное тело подрагивало до кончиков пальцев, зверь внутри удовлетворенно скалился, стискивая челюсть в приступе восторженного экстаза.       Отведя взгляд от бездыханного тела Беннинга, я столкнулась с полными лютой боли глазами сестры Уитли, имени которой даже не помнила. Девчонка с ненавистью таращилась на меня, завывая от боли. Ноги её валялись на полу, истекая кровью, а тело безвольно повисло, прибитое гвоздями к конструкции за спиной.       – Ты чудовище, – выдохнула она мне в лицо, когда я приблизилась, выдернув нож из сердца её брата.       – Для меня это комплимент, детка.       Слегка отдавало дешевым пафосом, но срать. Лезвие медленно чертило узор по худощавому телу, судорожно дергающемуся и хрипевшему остатками голоса, оставляя рваные раны. Добравшись под конец до горла, я так же неторопливо, нажав чуть сильней для глубины проникновения, провела почти ровную линию, перерезая глотку. Водопад крови, заливая грудь, покатился вниз, а её глаза, не отпускавшие мои, угасли, отражая горевшее в моих безумие. Голова со слипшимися патлами безвольно обвисла на грудь.       Я удовлетворенно оглядела место битвы, направляясь к выходу и цепляя победоносным взглядом поверженных врагов, закованных, окровавленных, замученных и забитых до смерти. В глотке саднило от смердевшей вони, побаливали кулаки и сбитые костяшки пальцев.       Неподалеку от Уитли пустыми тёмно-бурыми глазницами смотрела на мир Габриэлла. Кровь от них заливала её некогда милые щечки, рот распахнулся в немом крике ещё тогда, когда я вырезала сердце её пятнадцатилетнего сына, отчаянно вопившего и матерившегося у неё на глазах. Она пыталась кусаться, когда я водила ножом вокруг её глаз, но пара ударов в челюсть живо решили проблему, оставив от зубов Габриэллы лишь осколки, часть которых ей пришлось проглотить вместе с кровью.       Имён остальных родственников бывших сотрудников лаборатории, преждевременно закончивших свою жизнь в шестой пыточной благодаря мне, как и их числа я даже не знала.       Разложив собранные по телам в зале ножи на полу в коридоре прям перед собой, я удовлетворённо улыбнулась. Тринадцать обагрённых лезвий нашли свои цели.       Постепенно вокруг стихали сумасшедшие крики, доносившиеся из пыточных. Добивали последние семьи. На подобные мероприятия палачами порой вызывались рядовые сотрудники, и это не удивляло никого. Они просто выпускали наружу свою тёмную сторону, и ГИДРА лишь потворствовала этому.       В конце коридора из другого зала вывернул Рамлоу, и так же хищно улыбнулся мне, окидывая взглядом стекающую с моих пальцев кровь. Добрёл и устало примостился рядом, сполз по стене и протянул вытащенную у кого-то из жертв пачку дорогих сигарет. В "Ударе" ни один боец не курил – это не приветствовалось руководством, которое считало, что лёгкие людям нужнее, чем печень, и на пьянство просто закрывало глаза. Логику в задницу.       Чуть подумав, я выудила сигарету. Брок щелкнул зажигалкой, и в горло потёк вязкий горький дым, дополняя прежние ощущения. Он как будто завершал этой ядовитой мерзкой горечью грёбаный бесконечный день. От мужчины рядом веяло духом смерти, как и от меня самой, и внутри всё удовлетворённо урчало, ощущая спокойствие от того, что рядом родственная душа.       – Нас возьмут в ад палачами, – хмыкнул Брок, разглядывая свои окровавленные руки, и поморщился, затянувшись.       – Нас не пустят на его порог, – невесело ухмыльнулась я.       Тяжело ступая по кровавому полу, подошел Роллинз, вытирая руки какой-то тряпкой.       – Шесть младенцев, Кендра. От трех месяцев до года. В печь? – спокойно спросил боец.       – Их предки так молили за них, мол, не трогайте малышей и всё такое, – усмехнулся Брок. В душе растекалось злорадство. Они умирали, не зная, что будет с младенцами и в полной уверенности, что те последуют за ними. Есть ли более жестокое наказание?       Выпустив колечко дыма, я прислушалась к себе. Хищник внутри посапывал, лениво щурясь на происходящее.       – Нахер. Эта шалупонь не выбирала себе родителей. Отдай спецотделу, вывезут куда-нибудь. В разные людные места города, пусть их найдут. Без документов, разумеется.       Роллинз кивнул и покинул поле зрения. Шевелиться не хотелось. Привалившись к теплому плечу Рамлоу, я затянулась, прикрывая глаза.       – Может стоило подождать, пока Зимний восстановится и поучаствует? – протянул Брок, вертя покрытую красными пятнами сигарету в пальцах, на которых уже начинала запекаться кровь жертв.       – Нет, ему подобное ни к чему. Расправа над учеными сломает его привычное представление о "можно/нельзя". Даст понять, что убить он может любого, даже того, кто имеет стратегическую ценность для ГИДРЫ. А подобное может спровоцировать его на запредельный бунт и агрессию.       Брок кивнул и равнодушно пожал плечами.       А я думала о том, что попросту не дам Джеймсу марать руки об эту падаль. Пусть лучше я умоюсь их мерзко пахнущей кровью, но он не запачкается. Не будет думать, во имя чего и сколько душ он отнял. А он, скорее всего, размышлял об этом, получая приказы и слушая песню о благой цели, которой мы служим.       В тот день кровавой жатвы в этом подземелье, своеобразном алтаре крупнейшей террористической организации от начала двадцатого века, решилась судьба ста двенадцати человек. Безжалостный урок был преподан всем работникам ГИДРЫ, от мелкого техника до глав мировых отделений. Эту резню мы не оставили за бетонными стенами, вывесили чуть ли не на обозрение поучительную историю каждого вкупе с отрезанной головой.       Никто не имеет права забывать свое место в ГИДРЕ. И никто не имеет права безбоязненно вертеть на детородном органе её писанные и неписанные законы. *       Джеймс спал на животе, прикрытый тонким одеялом. В его блоке слегка подняли температуру, и в комнате царило тепло. Поднявшийся навстречу из кресла Моррисон сонно тёр глаза, вокруг которых залегли синеватые тени.       – Он не просыпался, вкололи ему ещё снотворного. Я осматривал его каждые два часа, раны уже перестали кровоточить, мы обработали их. Я уверен, что он полностью восстановится через неделю.       – Спасибо, Джей, – устало кивнула я. – Я побуду с ним немного.       Доктор кивнул и направился к выходу из комнаты Зимнего.       – Док, – тихо позвала я. Моррисон обернулся, окидывая меня напряженным взглядом. – Я набираю новую команду для проекта Солдата, параллельно урезая штат. И предлагаю вам место. Ваш оклад увеличится втройне. Суть работы, – кивнула я на Джеймса, – вы уже увидели.       Джейсон замялся, не зная, как реагировать на предложение. Меж густых бровей залегла тонкая складка, а тонкие губы чуть исказились в вымученной улыбке.       – Док, я всего лишь предлагаю. Вы, судя по отзывам о вас, надежный и очень умный человек. Но если откажетесь, я пойму и не стану настаивать. Вернётесь к привычным обязанностям, а этот разговор не выйдет за порог этой комнаты.       – Я могу подумать? – неуверенно спросил Моррисон.       – Разумеется. У вас сутки на размышления. Больше дать не могу, нам нельзя тянуть с набором людей.       Джейсон кивнул и вышел, оставляя меня наедине со спящим.       Набор ножей я тщательно вымыла и сложила в арсенале на место, где их привык видеть Солдат. Голова гудела, её практически невозможно было поднять, настолько отяжелела после почти уже трех суток без сна.       Пирс приехал на базу, когда последнее тело уже исчезло в разверстой жаркой пасти печи крематория, и остолбенело рассматривал залитый кровью с головы до ног, сидевший в коридоре пыточных и подпирающий стены "Удар". Палачи и уборщики сновали туда-сюда, стараясь вычистить хоть немного залитый кровью и содержимым кишок пол, в воздухе плавало тошнотворно-тяжелое амбре. Пирс поморщился, осторожно ступая дорогими лакированными ботинками меж засыхающих грязно-бурых луж, остановился напротив меня и окинул взглядом, полным раздражения и чуть-чуть – страха.       – Здорово поработали, – буркнул мужчина. Брок рядом утвердительно кивнул и зашелся кашлем от сигаретного дыма, который неаккуратно слишком резко вдохнул. – Как ты планируешь разгребать это дерьмо? Пропажу ста с лишним человек с лица земли?       – Срочной командировкой за океан в страну третьего мира чартерным рейсом для учёных. У малой авиации весьма плачевная статистика. А с их семьями – полетели забирать тела. Грохни для убедительности какой-нибудь боинг над труднопроходимой частью океана, чтоб его поднять не смогли.       По округлившимся глазам Пирса и его прифигевшему лицу с приоткрывшимся ртом было видно, что охренела я просто в конец.       – Ты думаешь, что бюджет у нас резиновый? – отмерев от ступора после моего предложения, зло рявкнул Александр.       – Нет, просто я надеюсь, что где-нибудь в ангарах завалялся старый, задрипанный и списанный самолёт, а тел бездомных в моргах, если не ошибаюсь, всегда полно.       Пирс покачал головой и сжал переносицу пальцами.       – От тебя убытков больше, чем от всех наших проектов вместе взятых, мать твою, – протянул Александр. Потом его отвлек кто-то из сотрудников, и идейный лидер свалил в туман, так же осторожно ступая по запачканному полу.       Насрать. Н-а-а-а-срать.       Не мои проблемы. Проблему Пирс нажил себе на голову, введя меня в игру, теперь пусть тянет свой бюджет и кроет непредвиденные расходы.       И сейчас, прокручивая события прошедшего дня перед глазами, примостившись на полу у постели Солдата, я прислушивалась его к мерному глубокому дыханию и думала, что наверное, была права, сказав Броку, что в ад нам путь закрыт. Даже там не примут отморозков вроде нас, за ночь отыгравшимся своим плохим настроением и злобой на куче людей.       Стая. Мы – долбаная шизанутая стая, способная любому порвать глотку, воспитанная в ненависти к окружающему миру и принимающая всё его дерьмо как данность. Прислушиваясь к себе, я бы могла ужаснуться, но нет. Внутри было пусто, лишь лёгкая дрожь удовлетворения от выплеснутой наружу ярости.       Тишина. Блаженная тишина после свершившейся мести.       И дыхание подопечного над ухом, успокаивающее, размеренное. Положив голову на матрас, я прикрыла глаза, давая отдых изнурённому телу.       Всё. Отныне я больше никому не позволю подойти к нему. Особенно своему зверю. Эту мою сторону, Джеймс, ты не увидишь никогда, даю слово.