По лезвию ножа

Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде. И. А. Бродский

      Вашингтон, округ Колумбия, 2002 год.       За дверью кабинета мышами сновали новоявленные сотрудники лаборатории. Досье каждого из них я перепроверяла лично, пробивая по всем имеющимся базам, с каждым лично проводила предварительное собеседование и тщательно изучала показания работавших с человеком психологов. О моей маниакальной одержимости Зимним и его безопасностью по небольшому зданию посреди Вашингтона начали расползаться нехорошие слухи, которые внезапно заткнул введенный в курс событий Абрахам Вернер, прилетевший из Европы на сутки после инцидента с Солдатом.       – Она не цепной пёс, как многим кажется, судя по дошедшим до меня разговорам, Кендра – умный руководитель, – вещал старик на срочно созванном брифинге. – И она исправила моё упущение. В прошлом в работе случались сомнительные прецеденты, но у меня не было времени решать их. Полагался на людское благоразумие, ведь не в ЦРУ каком-то работаем. И это моё упущение.       Я слушала, стараясь чтоб приклеенная улыбка на лице не модифицировалась в оскал.       – Александр, ввести Кендру в команду было одним из лучших твоих решений. Я горд, что столь важное для ГИДРЫ дело перешло в руки компетентного и настолько преданного нашим идеалам человека, умеющего принимать труднейшие и бескомпромиссные решения в нужный момент, – взор Вернера после этих слов, отдающих пафосом за километр, метнулся ко мне, и я кивнула в знак благодарности, глядя на него едва ли не с раболепным обожанием, как на своего спасителя от сплетен, слухов и, вероятно, трибунала. А также от полицейских ищеек.       Сыграла я, похоже, убедительно, со всех сторон послышался благоговейный ропот, переросший в бурные аплодисменты. Лишь Пирс, кивая учёному в знак согласия и тихо хлопая, косился на меня с трибуны с подозрительной усмешкой в глубине ледяных глаз.       Мой авторитет произошедшее взметнуло на недосягаемую высоту, что я, разумеется, приветствовала как лишнюю возможность избавить свою персону от ряда вопросов и косых взглядов подчинённых. Собственноручная казнь сотрудников была моим гаечным ключом, закрутившим внезапно показавшую зубы систему, поставив на места всех сомневающихся. Напомнив лишний раз, что детали механизма заменимы. Кроме особо исключительных - вроде Зимнего.       Спустя почти час размышлений и попыток вникнуть в предложенное досье, я поморщилась и захлопнула папку. Сосредоточиться не удавалось.       Через три часа пройдет процедура обнуления, после которой Зимнего Солдата на пять месяцев отправят в заморозку.       Оставив на столе недопитый крепкий кофе, я закрыла кабинет и отправилась в блок Зимнего.       Подчинённые, попадавшиеся на пути, прятали глаза и старались лишний раз не обращать на себя внимания, скромно выражая приветствие. От этого мне порой становилось смешно и грустно одновременно, но так было проще. Пусть лучше считают матерым мастифом, готовым стиснуть зубастые челюсти на их глотке в любой момент, нежели шепчутся за спиной, потеряв страх.       Джеймса уже приготовили к обнулению, провели гигиенические процедуры и необходимые медицинские осмотры. Прошло три недели после знаменательной резни на полигоне, и Солдат успел восстановится, круглосуточно находясь под пристальным наблюдением медиков, но говорить с кем-либо отказывался, как ни бились психологи, да и я тоже. Он упорно молчал, буравя взглядом стену, тренировался и чаще всего спал. И кажется, был даже рад тому, что его отправят в криокамеру.       В спортзале было пусто, и я прошла к жилому отсеку. Помялась немного на пороге комнаты, всё-таки он не слишком приветствовал компанию. Или до сих пор не мог привыкнуть к моему частому появлению после того, как его в одиночестве долгое время между миссиями "хоронили" в застенках.       Мужчина лежал на постели в мягких тёмных спортивных штанах и чёрной борцовке, сложив руки на животе. Одна нога была согнута в колене и отведена чуть в сторону, он казался невероятно расслабленным и спокойным. Лицо – гладкое, без морщинки меж бровями и без опущенных уголков губ, без сосредоточенного стылого выражения. Стоило мне сделать шаг к нему, серые глаза распахнулись, и я замерла, словно порезавшись о светлую сталь следящего за моими движениями острого взгляда.       – Привет, – я постаралась выдавить из себя улыбку, но получилось хреновей некуда. Настроение давно ушло в минус и тяжелое ожидание процедуры выбивало из привычной колеи ледяного спокойствия. Я не хотела видеть, как из живого человека вытравливают его самого.       Он, как и ожидалось, не ответил, только напряженно наблюдал, как я подхожу к кровати.       – Я пришла поговорить, Джеймс, – твердо сказала я, намереваясь показать, что рядом с ним сейчас всё-таки не просто друг, хотя вряд ли он меня таковым вообще считал. И не смогла не отметить, как неприятно кольнуло меня, когда он настороженно слегка сместился в сторону после того, как я присела рядом, загородив его лицо от камеры видеонаблюдения.       – Ты ведь не всё забываешь после обнулений, не так ли? – мягкий вопрос, тем не менее, заставил Джеймса вздрогнуть и как-то внутренне сжаться. Дождливая серость глаз испуганно метнулась к моему лицу, но тут же вернулась к созерцанию стены за моей спиной.       Давить на него не хотелось. Он воспримет это как агрессию и, словно устрица, захлопнется окончательно. Страх Солдата был вполне оправдан, он видел мало хорошего в жизни, а сейчас и вовсе мог возненавидеть меня за то, что я припоминаю и пользуюсь его мимолетным удивлением. И наверняка ещё его потрясением в тот жуткий день и час, когда Зимний был абсолютно раздавлен случившемся с ним кошмаром. Он был тогда открыт передо мной, беззащитен и не мог контролировать себя и свои эмоции.       – Джеймс, я твой друг, запомни это, – тихо улыбнулась я, впервые за долгое время это было искренне. – Я не собираюсь отнимать у тебя твои воспоминания. Тем более, ты и сам знаешь, что тебе в скором времени предстоит... Я просто хочу поговорить. Это важно. Мне необходима твоя помощь. Я должна знать это, чтобы, если что-то случится, я сумела прикрыть тебя. И придумать алиби.       Сомнения были буквально написаны у него на лице, болезненно исказившемся при слове "воспоминания". Неудивительно. У него мало причин верить человеку, который вечером нажмет на кнопку, лишающую его последних обрывков искорёженного прошлого.       – Что ты помнишь? – мягко уговаривала я его, как маленького обиженного и надутого ребёнка. Моя ладонь медленно накрыла его живые пальцы и легонько сжала. Джеймс не убрал руку, лишь настороженно следил за моими пальцами, поглаживающими тёплую кожу и красивую, почти аристократическую руку, и колебался. – Не бойся. Я не причиню тебе зла, Джеймс. Верь мне.       – Мало, – от неожиданности я даже вздрогнула, следя за поблекшими от волнения губами и нервно раздувающимися ноздрями.       – Расскажи мне.       Он молчал, наверное, минут пять, но я не торопила, наблюдая, как мужчина собирается с мыслями. Выражать их ему тяжело, с ним мало разговаривали вне миссий и особенно боялись, когда он сам начинал задавать вопросы.       – Я помню, что такое же происходило раньше. То, что сделали со мной недавно. Я помню эту боль.       Джеймс поднял на меня повлажневший взгляд и стало заметно, как слегка порозовели гладко выбритые щёки.       – Зачем? – тихий вопрос, сорвавшийся с его губ, озвучил и мой собственный, который сознание орало мозгу: зачем ты пришла сюда?! Готова ли ты к такому откровению?!       – Из мести, видимо. Из желания утвердиться за счет унижения другого - того, кто считается идеальным. Чьей силы боятся, – ответила я, и Джеймс растерянно моргнул. Я дала ему время переварить эти слова. Солдат опустил голову на грудь и сосредоточенно уставился в одну точку, а мне оставалось лишь наблюдать за подрагиванием длинных тёмных ресниц.       Соматосенсорная система Зимнего Солдата всегда функционировала стабильно, так как во многом именно от неё зависело его общее состояние и успешность прохождения испытаний и миссий. И получается, что по крайней мере эту часть памяти – тактильную - у него отнять не могли. Таким образом, все ранее повторявшиеся события в своей жизни, связанные с манипуляциями над его телом, Джеймс мог запоминать! Отсюда, видимо, и его уверенность в том, что истязали его не один раз. При частых повторах одной и той же информации, данной телу, мозг консолидировал её в нужную область, что не удивительно, закон повторения – один из важнейших мнемотехнических законов памяти.       – Я помню, что всегда хорошо стрелял. Это не уходит. Когда я беру в руки оружие, оно меня успокаивает, – Солдат говорил осторожно, старательно подбирая слова. Не поднимая головы и не смотря на меня. И я не могла сказать, ждал ли он пояснений, но интонация не была вопросительной.       – Да, так и есть. Ты помнишь правильно.       Джеймс чуть покачал головой. Кажется, он пытался сформировать вопрос, а я чуть не сбила его.       – Я помню, что чувствовал курок левой рукой, – задумчиво прошептал Зимний, рассматривая бионическую ладонь.       Удар под дых.       Мужчина вопросительно посмотрел на меня. И вот он, чёртов край - хрупкий, бесконечно уязвимый и ломкий лёд. Одно неверное движение - и конец.       – Ты был военным в прошлом, – ругая себя последними словами, осторожно начала я. – И на войне потерял память и руку, но тебя нашли наши люди.       Солдат доверчиво смотрел своими огромными щенячьими глазами, и соврать ему не было сил, хотя ложь в его случае была гораздо более милосердней правды. Но, тем не менее, я не солгала, сказав о его прошлом поверхностно.       – Я давно такой? – туманно поставил он вопрос, и я немного растерялась.       – Какой именно? Имеешь в виду искусственную руку?       Он опять посмотрел до крайности растерянно и ушел в себя, собираясь с мыслями. Раньше на его вопросы не отвечали, лишь признавали нестабильным и совали на кресло.       – Живу? – наконец выдавил он и с надеждой, что я пойму его, уставился прямо мне в глаза. И солгать было невозможно.       – Да.       – Почему из меня всё стирают? – в голосе почувствовалось напряжение, словно он хотел узнать о самом загадочном и непонятном для себя действе. – Это пытка, – его речь чуть ускорилась, он торопился подобрать нужное слово и местами запинался. Я успокаивающе сжала тёплые пальцы в ладони, показывая, что не стоит волноваться. – И это тоже было часто. Я помню. Боль и холод.       – Потому что таким ты нужен организации.       Самой себе до жути захотелось врезать, честное слово. За эту боль в его глазах. За гнетущий страх и отчаяние внутри светлых серых радужек.       Вопросы нужно было прекратить, по крайней мере, пока. После его пробуждения нужно будет попытаться поговорить с ним ещё раз.       – Послушай. Я хочу, чтобы ты запомнил этот разговор, – стиснула я снова его пальцы и он вскинулся от неожиданности моих слов. – Когда ты проснешься, я хочу, чтобы ты меня помнил, Джеймс. Сможешь?       Он долго переваривал просьбу. И потом, неожиданно, сам сжал мою ладонь, слегка перебирая пальцы своими. Кивнул и тихо прошептал, едва разжимая губы:       – Держи меня за руку.       Сердце пропустило удар от этой практически мольбы.       – Конечно, – улыбнулась я, и аккуратно завела несколько непослушных прядок ему за ухо. И сердце в очередной раз громко ухнуло где-то в горле, когда на его губах мелькнула, адресованная мне, робкая мимолетная улыбка.       Зимнему было страшно. *       В лабораторию Солдата привели под конвоем бойцы "Удара", но они ненавязчиво держались на расстоянии. Он уже видел, что вокруг снуют новые незнакомые лица, и ощутимо напрягался из-за них, но, увидев меня в комнате, слегка успокоился и сразу прошел к креслу, на ходу привычным жестом стягивая с себя борцовку.       Команда держалась на почтительном расстоянии, наблюдая и запоминая, впитывая в себя важность и дикость этого жестокого процесса. И пусть каждый был специалистом высшего класса – подпускать пока что незнакомые руки к Зимнему я была не готова.       Чувствительные датчики легко крепились к обнаженной гладкой коже. Джеймс глубоко дышал и смотрел прямо перед собой, напряженные жесткие плечи замерли под моими руками, а лицо приняло привычное безразличное выражение, но в дождливых глазах улавливались отголоски страха и отчаяния.       Поднесенную капу он стиснул зубами тут же, уверенно, и откинулся на сидении, ловя мой взгляд. Я кивнула, ободряюще улыбнулась, защелкивая оковы, и дрожащими пальцами потянулась к проклятой кнопке запуска программы. Сердце бешено билось в ребра, заставляя чуть ли не задыхаться от накатывающей волнами паники, которую никому, особенно Джеймсу, нельзя было показать. Солдат растерянно взглянул на меня, и тут же моя ладонь стиснула его – живую, теплую и нервно подрагивавшую. Спиной я ощущала дикие взгляды подчиненных, не менее удивленные – бойцов. И ещё один, сверлящий дыру меж лопаток, принадлежавший Рамлоу.       Джеймс глубоко вздохнул, в глазах мелькнула откровенная паника, когда он увидел, как приходят в движения "рога" со сложной микропроцессорной начинкой, опускаясь к его голове. Я удерживала его взгляд до последнего, пока панель не закрыла один его глаз, и под ними не прошли мощные электрические разряды, вырывая первый мучительный крик, оборвавший мне сердце.       Руку в его ладони словно сдавили тисками, казалось, кости вот-вот рассыплются, стеклом дробясь в захвате. Свободным большим пальцем я привычным жестом поглаживала тыльную сторону дрожавшей и сжимающейся ладони.       Уши закладывало от утробного хриплого воя. Наверное, он сорвет горло. Жаль, что нельзя было заткнуть уши, остановить весь этот давящий, ужасающий и незаслуженный им кошмар.       Неосознанно он пытался вырваться из оков. От того, как бугрились мышцы и вздувались вены на руках и шее, просто невозможно было оторвать взгляда. Я хотела запомнить каждый миг, выжечь в своей памяти и никогда не забывать, лишь для одной цели – вытащить его из этого дерьма, навечно запечатлев в самой себе его боль.       Внезапно от особенно сильного спазма и под аккомпанемент дикого крика ладонь в руке Зимнего всё-таки хрустнула. Едва не взвыв в унисон, я не сдержала слёз боли, брызнувших из глаз, прикусила губу и уткнулась носом в свое плечо, стараясь не заорать.       Отвернувшись на несколько мгновений, я внезапно поймала взгляд Брока, и тот понял всё в секунду, дергаясь вперед, к креслу.       – Назад! – хрипло рявкнула я, и Рамлоу, глядя непонимающе и зло, примерз к полу. А я снова отвернулась, и до конца процедуры не отводила взгляда от Зимнего, тело и лицо которого заливал пот, а из видного мне глаза, жмурившегося и изредка распахивающегося, градом лились слёзы, скатываясь на затылок, путаясь в волосах.       Рекогносцировка, стирание и перепрограммирование памяти, благодаря усовершенствованному механизму, укладывается чуть больше, чем в пять минут. Программа совершает традиционные три заданные стадии из четырех ступеней алгоритмического цикла, и за эти пять минут я успела проклясть поименно всех тех, кто поставил на ноги ГИДРУ. Ладонь насквозь горела огнем, а Зимний, разумеется, не мог контролировать свою силу в такой момент. Оставалось лишь надеяться, что я не зря пожертвовала своими костями...       Тиски пластин над головой Зимнего разжались, как только на мониторе высветились все необходимые данные, свидетельствующие об успешности прохождения цикла, и явили миру взмокшее и покрытое слезами, смертельно бледное лицо. Джеймс был в полубессознательном состоянии. По моему кивку Моррисон просветил закатившиеся глаза и кивнул. Все прошло нормально. Зимний Солдат обнулён.       Похолодевшая ладонь разжалась через несколько секунд, когда Джеймс окончательно провалился в беспамятство, безвольно обмякнув в кресле. Спустя несколько часов он начнет приходить в себя, но до тех пор будет находиться в медблоке под неусыпным контролем медиков.       Наблюдая, как его тело, словно тряпичную куклу, грузят на каталку и увозят из лаборатории, я пыталась отдышаться и унять бешеное сердцебиение. И не отрывала взгляда от машины, в очередной раз сделавшей из Джеймса Барнса беспамятное и безличностное существо, коим он являлся уже свыше полусотни лет. Не совсем нулевое, конечно, в нём, как я уже успела понять, оставались искаженные и искалеченные болью отголоски воспоминаний о когда-то существовавшем парне. Они хранили в себе странные черты личности непосредственно Зимнего Солдата, лишь отдаленно связанные крохотной толикой с прежним Барнсом, но это больше заключалось в приобретенных им боевых навыках, нежели в чертах индивидуальности.       Всему причиной машина.       Упорная жгучая мысль долбилась в висок, а карман пиджака грел стыренный у одного из почивших охранников и перебитый на неизвестное и не опознаваемое лицо электронный ключ от комнаты охраны.       Зная алгоритм, его можно обернуть на пользу Джеймсу, и Зола менял его, но лишь третью стадию, вкладывающую в него знания. Основная проблема заключалась лишь в стадии стирания. Отключить её не выйдет – прерывание цельного цикла может негативно сказаться на сознании испытуемого. Значит, эту часть алгоритма придется переписать и направить в противоположную сторону. Не стереть, а попробовать включить обратку, чтоб постепенно в его памяти оживали все прожитые события.       Мысли прервал Брок, осторожно тронувший меня за плечо:       – Тебе нужно на рентген. Мне стоит спрашивать... зачем?       Я отрицательно покачала головой:       – Сейчас пойду к медикам.       Рамлоу поджал губы, но промолчал, осматривая все ещё поблескивающую от пота Зимнего Солдата спинку кресла.       – Не хотел бы я пройти через такое, – внезапно горько выдал он и, развернувшись на пятках, быстро вышел прочь. Кажется, ему тоже было не по себе после процедуры. *       Рентген показал восемь осколочных переломов в разных местах кисти. Моррисон с жалостью смотрел на мою покалеченную руку, пока колдовал над ней вместе с ещё одним врачом. После обезболивающего, их манипуляций и наложенного гипса стало легче дышать. Рамлоу за спиной врача смотрел тяжело и почти с ненавистью на этот самый гипс, но на выходе из комнаты я остановила его, стараясь показать, что со мной всё нормально.       – Я должна была поддержать его, Брок. Это был мой выбор, он просто ухватился за протянутую ему руку. Ты же видел, через что он проходит.       – И ты поплатилась рукой, которой в ближайшие дни будет грозить операция. Счастлива? – зло выдохнул Брок.       Ничего не ответив, я обогнула его и отправилась в отсек анабиоза.       Джеймс к тому времени уже пришел в себя, но не реагировал на происходившее вокруг, будучи уже под воздействием снотворных препаратов. Лежал в открытой капсуле криогенной камеры с выключенными потолочными лампами, не шевелясь, но тяжело дыша. Техники сновали тенями по помещению и с опаской поглядывали на бледного Зимнего, тело которого временами сотрясала крупная дрожь.       – Ну да, ты ему и вторую руку дай для успокоения совести, – недовольно пробурчал Брок, когда я подошла к криокамере и склонилась над Солдатом, касаясь здоровой левой рукой расслабленной живой кисти. Прохладные пальцы чуть слышно дрожали. Проигнорировав ехидное замечание Брока, я кивнула подошедшим техникам, но сама предпочла остаться рядом с капсулой.       Лишь когда плотная дверь с небольшим окошком закрыла его от окружающего мира, он приоткрыл глаза и пересекся с моим взглядом, неотрывно наблюдавшим за ним всё это время. В лице мужчины ничего не изменилось, но в глазах, до того бессмысленных и пустых, мелькнуло что-то... Додумать я не успела, проанализировать - тоже, лишь непроизвольно наклонилась ниже, касаясь ладонью стекла, за которым плавно понижалась температура. Уже покрывающиеся инеем стальные пальцы неожиданно коснулись холодной мерзлоты стекла с другой стороны, словно пытались дотянутся до моей ладони, но скоро бионика безвольно опустилась вдоль замерзающего тела, а Джеймс, наконец, глубоко уснул. Красивые глубокие глаза закрылись, покрываясь инеем, черты лица в холодном голубоватом свете криогенки обострились, казались высеченными из цельной ледяной глыбы.       Теперь я действительно осталась одна. И в будущем нас ожидали пять месяцев простоя проекта и тихой лабораторной работы. Новая команда вздохнула с облегчением. Вся, кроме меня.       Моя работа только начиналась, и хоть я дала себе слово не лезть в это дерьмо, но уже значительно позже осознала, что все мои решения привели бы меня к одному и тому же итогу. Рано или поздно я попыталась бы вырвать Джеймса из лап ГИДРЫ. Хотя самой организацией мне была дана лишь роль его надежного напарника, сама ГИДРА и промахнулась в своих расчетах.       В моих мечтах никогда не было воздвижения ГИДРЫ на Олимп. Мастерски играя свою роль и скалясь в ответ на такие же оскалы сильных мира сего, а потом - и собственных подчинённых, я сумела их убедить в своей преданности "всеобщим идеалам", в непоколебимой вере в дело. В душе оставалась лишь пустота после предательства Щ.И.Т.а, позже переросшая с масштабное дерево ненависти, колючими лианами оплетающее сердце, душу и разум. Я хотела мести. Всегда, даже сейчас. Но идеалы ГИДРЫ на это не влияли, на них было плевать. Я жаждала мести исключительно за себя и свою поломанную судьбу, отданную на поруки чёртовому суке Фьюри.       Верой в единство и цели я не прониклась.       А вот верой в то, что Джеймс Барнс не заслужил участи, уготованной ему, – да. Он тот, для кого ГИДРА стала вынужденной семьёй, воспитавшей беспамятного приёмыша жестоким кнутом и горьким пряником. Она спасла его и дала ему существование, но не жизнь, и старательно убеждала его в обратном. И расшатанное сознание принимало это как данность, заставляя быть благодарным и верить в собственную исключительность. Да, Зимний уникален, да, он один из лучших киллеров в мировой истории, призрак, легенда, тень, но... лишь снаружи. Такова история, просочившаяся в застенки. Внутри его не видел никто, кроме тех, кому это было положено по службе, а им за малейшую попытку почесать на эту тему языком в обычном мире болтливый орган отрубался вместе с башкой.       Отсек уже почти опустел, когда я перестала пялиться на четко очерченное лицо под толстым стеклом и собиралась уйти. Было уже ранее утро, отчеты подчиненных будут на столе к вечеру вместе с записью процедуры. Глянув на часы, я повела затекшими плечами и вздрогнула от боли, когда неосторожно потянула сломанную руку в перевязи.       – Подвезти тебя куда-нибудь?       Рамлоу в чёрной форме подпирал плечом дверной косяк и хмурился, напряженно разглядывая меня.       – Нет, – я покачала головой. Сил не было ни на что, хотелось забиться в угол кожаного дивана в своем кабинете и спать до бесконечности все пять месяцев. – Я прогуляюсь просто. Хочу побыть одна. Мне надо проветриться, пока в медблок по новой не запихнули, – и для убедительности я покачала гипсом у Рамлоу перед носом.       – Звони, если что, – буркнул мужчина и пошел к лифту.       – Брок, – тихо позвала я. В коридоре кроме нас никого не было, но и у стен бывают уши. Рамлоу обернулся, вопросительно глядя на меня. – Спасибо тебе за всё. Ты мог отказаться.       Брок жестко усмехнулся.       – Не мог. Хочешь знать, почему? – пламя в желтоватых глазах готово было вот-вот взметнуться снова.       – Я знаю.       Рамлоу мрачно кивнул и продолжил путь. Я знаю. Знаю, что здоровые люди здесь не работают.       Все. Мы. Звери.       Без вариантов. Без жалости. *       Простое желтое такси свернуло к большому четырехэтажному зданию старой постройки, стоявшему за высоким кованым забором посреди просторного, полыхающего осенними красками парка. Колеса, тихо шурша по мелкой гравийке, едва нарушали тишину и умиротворение этого непримечательного, но бесконечно тоскливого места.       Медсестра приветливо кивнула мне и повела по светлому коридору в общую комнату на первом этаже.       – Улучшений нет, – деликатно ответила она на мой вопросительный взгляд, останавливаясь и пропуская меня вперед. Я кивнула, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на скребущих на душе кошек. Хотелось тишины. Но в зале, пропахшем старостью и безнадежностью, тишина была лишь мечтой.       Знакомый силуэт виднелся у окна, через которое просторную комнату заливал рассеянный теплый солнечный свет, пробивавший себе путь через огненно-рыжую листву за окном.       Присев на корточки перед инвалидной коляской и иссохшим, сплошь седым мужчиной с лицом, изрезанным глубокими морщинами, я внезапно окунулась в далёкое прошлое, которой сейчас мне казалось практически другой жизнью, что была вовсе не со мной, а просто одним из моих тёплых снов.       Прошлое, хранимое лишь моей памятью. Прошлое, которое я не могла, увы, разделить ни с кем, кроме сидящего передо мной, хотя сам он давно позабыл его.       – Привет, пап, – проглотив слёзы, отчетливо сказала я дрожащим голосом. Прозрачные, слепые глаза не видели меня и не отреагировали на моё появление, продолжали смотреть в невидимую для них красоту осени за окном.       Погладив сморщенную руку на подлокотнике, я заплакала, тихонько сжала пальцы отца, поцеловала их и уткнулась лбом в прохладную ладонь.       За окном осенний ветер игриво срывал с деревьев пестрое одеяние, расшвыривая его яркими брызгами по зеленой траве.