Равносторонний треугольник

      Холод, адский холод забирался под самое сердце. И дело было вовсе не в том, что Эрик стоял на продуваемой всеми ветрами крыше.       Дело было в тех двоих, что целовались сейчас совсем рядом с ним, не замечая ничего вокруг.       Эрик вцепился зубами в собственную руку, глуша рвущийся наружу не то рык, не то рыдание. Больше всего на свете ему хотелось выскочить из своего укрытия и скинуть проклятого виконта с крыши. Но тогда он потеряет Кристину навсегда.       А может, он уже её потерял.       То, что должно было стать её — и его — триумфом, обернулось падением. Зачем, зачем он убил этого идиота Буке? Ведь он всё продумал: не внявшая предупреждению Карлотта физически не могла больше петь, и у директоров попросту не оставалось иного выхода, кроме как взять новоявленную дублершу. И публика, в прошлый раз принявшая Кристину благосклонно, теперь бы возвела её в ранг примы. А он сам, своими руками всё испортил. Один лишь взгляд в ложу №5 — и зрение заволокло алой пеленой. Эрик видел перед собой де Шаньи, видел его испуг, загонял его, как дичь, и испытал величайшее наслаждение, когда потухли ненавистные медные глаза. Когда виконт дёрнулся в последний раз — и умер.       Эрик почти не соображал тогда, что делает, а очнувшись, пришёл в ужас, поняв, что в порыве нахлынувшего безумия задушил ни в чём не повинного рабочего сцены.       И теперь пожинал плоды своей чудовищной оплошности. Он буквально подтолкнул Кристину в объятия виконта, этого напыщенного франта — а тот и рад: сыграл роль утешителя как по нотам.       Сердце снова зашлось дикой болью.       Нет, его падение началось еще раньше. Когда он не сумел побороть свой извечный страх, когда не справился со своей яростью, выплеснув её на ту, которую любил всей душой. И в тот миг — Эрик осознавал это со всей ясностью — он перестал быть для Кристины богом, ангелом — и стал обычным человеком. Идол упал со своего пьедестала, глиняные ноги подвели колосса. Эрик со стыдом вспоминал тот невнятный лепет, которым он пытался объясниться. На что он рассчитывал, на жалость? На понимание? От девушки, которая увидела его впервые в жизни?       Боже, каким он выставил себя идиотом!       Прижавшись лбом к статуе, Эрик всё-таки не выдержал и тихо застонал, тут же спохватившись и зажав рот ладонью. Кристина ничего не заметила, а вот де Шаньи встрепенулся — и посмотрел в ту сторону, где прятался Эрик, так, словно мог его видеть. Но секунду спустя отвернулся как ни в чём не бывало и собственническим жестом приобнял Кристину за плечи. Это выглядело так демонстративно, что Эрик снова заподозрил виконта в сверхъестественном чутье.       Виконт увёл Кристину обратно, в тепло и суматоху театра, и Эрик остался на крыше один.       И сорвался.       Он метался по площадке, вымещая гнев, злость и отчаяние на безразличных ко всему статуях. Не чувствуя ни боли в сбитых кулаках, ни холода, ни ветра — ничего, кроме сжигающего изнутри пламени. И неизвестно, чего больше было в этом пламени — страсти или ненависти.       Выдохшись, Эрик устало привалился боком к каменному постаменту. В груди было пусто, словно сердце и в самом деле выгорело дотла.       А в голове билась только одна мысль: он ещё отомстит. Кристина жаждет свободы — она никогда не будет свободна, и виконт её не получит. Пусть даже не старается.       Последнее слово останется за Призраком.

* * * * *

      Карлотта громко и безутешно рыдала.       — Всё потеряно! Жизнь кончена! — всхлипывала она, и Убальдо неловко гладил её по спине, не находя слов утешения.       Да он и так знал наперёд, во что это выльется: в очередной скандал, где Карлотта будет обвинять во всём его. А второй раз за месяц он этого не вынесет.       Можно смириться с тем, что ты никогда не вернёшь прошлого, что пик твоей карьеры остался далеко позади. Можно привыкнуть всегда быть на вторых ролях, быть штатным любовником примадонны — хотя это был трудный путь для того, кому прежде было достаточно поманить пальцем, чтобы у него под окнами выстроилась толпа обожательниц и обожателей. Можно попробовать не обращать внимания на кровоточащую рану, которая вот уже восемь лет заменяет сердце.       Но невозможно привыкнуть быть виноватым.       — А вдруг я никогда не смогу больше петь? — жалобно спросила Карлотта, приподнимая голову и глядя на Убальдо отчаянным взглядом.       — Сможешь, — твёрдо ответил тот. — Доктор сказал, что это временно, и уже к утру всё пройдёт.       — Но свидетелем моего позора стал весь Париж! — воскликнула Карлотта. — Недоброжелатели наверняка уже радостно потирают руки.       — Не давай им повода.       — Ты прав, — Карлотта вновь улеглась на кровать, — пусть злорадствуют, пока могут, завтра я снова докажу, что никому не удастся сломить саму Карлотту Гуидичелли! Они ещё попляшут. Все они.       — Докажешь, обязательно докажешь, — убеждённо ответил Убальдо. — А сейчас тебе нужно поспать. Не доставляй им удовольствия видеть тебя уставшей и бледной.       — Да… да… — отозвалась Карлотта и решительно села. — Пойди позови служанку, пусть поможет мне раздеться.       Она подошла к туалетному столику и принялась снимать поплывший от слёз грим.       Убальдо верно расценил это действие как нежелание видеть его, и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Иногда ему казалось, что Карлотте давно уже не нужно его утешение, что в одиночку она справляется с неприятностями гораздо лучше. Что ей было бы куда проще и легче без него.       А в последнее время он думал, что так кажется не только ему.

* * * * *

      Ришар Фирмен пребывал в ужасе. Он только что распрощался со следователем, и теперь трясущейся рукой наливал себе коньяк, расплёскивая дорогой напиток по столу.       — Успокойся, — на горлышке поверх его пальцев сомкнулась рука. — Мы сделали всё, что могли.       Жиль помог ему наполнить бокал и достал второй — уже для себя.       — Тело увезли? — глухо спросил Ришар, падая в кресло.       Жиль молча кивнул.       — Ты что-нибудь понимаешь? Ты понимаешь вообще, что тут происходит? Сперва эти дурацкие письма, безумные требования, потом прима теряет голос, потом вот это…       — Я знаю не больше твоего, — сказал Жиль, в два глотка осушая бокал. — Но мы же с самого начала понимали, что легко не будет. Помнишь, как мы открывали первое предприятие? Ничего не работало, всё летело в тартарары — а теперь его акции стоят столько, что мы можем позволить себе вообще не работать. Так что давай-ка успокоимся и всё хорошенько обдумаем.       — Что обдумаем? Это убийство? — Ришар потёр лоб и отставил в сторону нетронутый коньяк.       — Наши дальнейшие действия. — Жиль подошёл к нему и наклонился, уперевшись рукой в спинку кресла. — От де Шаньи будет мало толку, Рейе нам тоже не союзник, а балетмейстер, похоже, заодно с этим Призраком — уж больно много ей про него известно. Мы одни, Ришар, совсем одни. Как и тогда. Но мы ведь не сдадимся, верно? На нашей стороне опыт.       — Твои бы слова да богу в уши, — хмыкнул Ришар. — На самом деле всё не так уж плохо. Вернуть деньги за билет потребовала едва ли треть зрителей, а значит, убытки невелики. Но репутация театра подмочена. Как мы будем исправлять это?       Жиль пожал плечами:       — Будем держать лицо. Сделаем вид, что ничего особенного не случилось, а потом отвлечём внимание каким-нибудь помпезным событием.       Ришар задумался.       — Как насчёт того, чтобы устроить бал-маскарад? — наконец поинтересовался он.       Жиль просиял:       — Отличная идея. Как раз сам об этом только что подумал.       — Зачем нас двое? — улыбнулся Ришар и потянулся вперёд, чтобы поцеловать мужа.

* * * * *

      Здание Оперы сияло огнями, обещая гостям роскошный бал. Из распахнутых настежь парадных дверей лилась музыка; слышался смех и звон бокалов.       Рауль оправил мундир и решительно прошёл внутрь. Грядущий праздник обещал развеять волнения последних недель, когда у него иногда опускались руки, и казалось, что весь мир ополчился против его невесты.       Да, он сумел настоять на своём. Хотя Филипп, услышав, что брат собирается привести в дом простолюдинку, буквально взвился до небес. Они очень долго и серьёзно говорили, Филипп приводил сотни аргументов, использовал весь свой авторитет, уповая на то, что после смерти родителей именно он был Раулю единственной семьёй.       И тогда Рауль взбунтовался. Он впервые в жизни возразил брату, напомнив, что главой их семьи с недавних пор всё же считается он — по праву альфы, и что сам будет выбирать, с кем связать жизнь.       — Мы проведём обряд крови, — спокойно сказал он, несмотря на то, что в душе вовсе не был настолько в себе уверен.       — И что это докажет? — прошипел Филипп. — Обряд может лишь подтвердить, подходит тебе эта женщина или нет. Но без омеги это всё не имеет смысла. Или ты уже нашёл, с кем разделишь свою великую любовь? — и он презрительно усмехнулся.       Рауль сжал кулаки, сдерживаясь, чтобы не закричать — и не дать понять тем самым, что Филипп прав.       — Мы найдём омегу, — заявил он, глядя брату прямо в глаза. — Но сначала будет помолвка.       Обряд прошёл успешно — в чём Рауль не сомневался: их с Кристиной кровь, слитая воедино в ритуальной чаше, не свернулась, сохранив цвет и консистенцию. Но Филипп был прав — этого было недостаточно, для женитьбы нужен был омега, а пока им пришлось удовольствоваться помолвкой. Правда, официально влюблённым давалось три месяца, чтобы выбрать подходящего обоим омегу, и Рауль не сомневался, что у них всё получится. В конце концов, их избранник не обязан быть идеальным. Для полноценного союза достаточно и двух совпадающих.       Кристина ждала его в холле — ослепительно прекрасная в нежно-розовом платье. Заметив Рауля, она с почти неприличной поспешностью бросилась ему навстречу.       — Я соскучилась, — шепнула она, когда он прижал её к себе.       — Я тоже, — отозвался он, пропуская через пальцы её роскошные локоны и с какой-то щемящей нежностью вслушиваясь в быстро-быстро стучащее у его груди сердце.       Кристина отстранилась и протянула ему руку:       — Идём к столам. Стыдно сказать, но я ужасно проголодалась — с утра маковой росинки во рту не было.       — Как же так? — с притворной строгостью покачал головой Рауль.       Кристина виновато потупилась.       — Я забыла пообедать, — призналась она и лукаво улыбнулась.       — О, это серьёзно. Идём скорее.       Рауль принял её руку — и с недоумением посмотрел на безымянный палец. Кольца на нём не было.       — Я не хочу пока афишировать помолвку, — пояснила Кристина, верно истолковав его взгляд. — Боюсь.       — Его? — глухо спросил Рауль, ощущая, как в нём снова просыпается гнев. Этот Призрак не дает им покоя, незримо присутствуя везде. Рауль был уверен, что и на крыше ему не показалось: зловещий соперник был там, слушая признания влюблённых.       — Его.       И это единственное слово словно бы приглушило все яркие краски сегодняшнего вечера, словно тень того, кого они оба избегали называть, накрыла театр своим крылом. Рауль встряхнулся.       — Мы не будем вспоминать о нём сегодня, — заявил он. — Идём, ты хотела поужинать.       Про себя же он в сотый раз повторил клятву: сделать всё, чтобы Призрак исчез из их жизни.

* * * * *

      Воспользовавшись вызванной появлением Призрака суетой, Мег Жири тайком ускользнула от матери. Робер тоже был здесь — в костюме ворона — и сумел передать ей записку, когда они одновременно подошли к столу с закусками. В записке было только одно слово — «Гримёрная», и Мег быстро сообразила, что это место встречи. Время было не указано, да и не нужно: поискав глазами и не найдя барона среди гостей, она поняла, что тот уже ждёт её.       Шагая по коридорам, Мег хихикнула про себя, представляя их вместе. Не сговариваясь, они даже костюмы подобрали друг другу подстать. Это был хороший знак — Робер говорил, что подобные совпадения — признак подходящей друг другу пары. Правда, его муж, Тома, привлекал Мег куда меньше — худой, высокий, да ещё и кудрявый блондин, тот был полной противоположностью её возлюбленному. Но это было меньшее из зол, ведь была ещё и мадам Кастелло-Барбезак, хотя она почти и не выходила в свет из-за слабого здоровья. Но Мег верила в свою счастливую звезду и постоянно твердила себе народную мудрость: стерпится — слюбится. А у мадам слабое здоровье.       Перебирая в уме все предыдущие свидания с Робером, Мег не могла сдержать улыбку: тот знал столько всего интересного! Он много ездил по миру, собирая коллекцию древностей, рассказывал о стольких диких и невероятных обрядах… Даже поведал легенду о племени, где вовсе нет женщин, и детей производят на свет омеги. Конечно, это была всего лишь легенда, но сколько запретных и порочных мыслей она пробуждала…       Мег почувствовала, что её бросило в жар — как и в тот раз, — и ускорила шаг.       Аккуратно притворив дверь гримёрной, девушка обернулась — чтобы тут же попасть в объятия Робера.       — Какое же невыносимое мучение — видеть тебя так близко и не иметь возможности прикоснуться! — воскликнул он, но тут же приглушил голос: — клянусь, я весь вечер мечтал об этом.       — И мечта сбылась, — с улыбкой ответила Мег.       За прошедшие четыре месяца они так ловко научились избегать надзора её матери, что стали встречаться едва ли не каждый день. Робер даже отпускал шуточки, что теперь их легко примут в разведку любой страны — конспирацию они не нарушат.       Они встречались почти каждый день — но этого казалось мало. Как мало им казалось поцелуев и осторожных пугливых ласк, всегда с оглядкой, вздрагивая при малейшем звуке. И Мег хотела большего, она чувствовала себя готовой. Да, это неприлично, и мать осудила бы её, но если двое любят друг друга, что порочного может быть в том, чтобы закрепить эту любовь, чтобы по-настоящему стать одним целым?       Притворившись уставшей, она села на диванчик, одновременно смахивая на пол беспорядочно наваленные на него вещи — костюмеры, похоже, тоже усердно праздновали Рождество, забыв об обязанностях.       — Сядь со мной, — попросила Мег, искоса взглянув на Робера и выразительно похлопав по сидению рядом с собой.       Робер верно истолковал её намёк и поспешно опустился возле неё.       — Магали, ты прекрасна… я так люблю тебя… — он покрывал её обнажённую руку лёгкими поцелуями.       Мег прикрыла глаза от восторга. Конечно, она бы предпочла, чтобы всё произошло где-нибудь в роскошной спальне, на огромной и мягкой кровати, а не в тесной комнатке, пропахшей гримом, потом и дешёвым вином. Но матушка сегодня была особенно бдительна: она поставила бы на уши весь Париж, если бы обнаружила, что Мег нет в театре. А потом заперла бы своевольную дочь в танцклассе навсегда. Или хотя бы до того момента, как подыщет ей подходящих — с точки зрения мадам — мужей. Тут Мег вспомнила свои сомнения и открыла глаза.       — Робер, а как же Тома? Что мы будем делать? Ты откроешься ему? И как же ваша жена?       Робер слегка отстранился.       — Я всё улажу, — пообещал он, ласково проводя пальцем по её щеке. — Придумаю что-нибудь. Тебе не о чем волноваться, любовь моя.       И он действительно смотрел на Мег с такой любовью, с такой страстью, что та позабыла обо всех сомнениях. Она сама хотела этого, она пришла — и не отступит.       Прерывистое дыхание Робера возбуждало её, отзывалось в теле жаркой дрожью. Мег изнывала в сладкой тревоге. Спелёнатая тесным корсетом грудь ходила ходуном, внезапно ставшие невероятно чувствительными соски царапало кружевной тканью, посылая в низ живота импульсы нетерпения. Отчаянно хотелось избавиться от одежды, прижаться горячей кожей — всем телом — к телу Робера, наверняка столь же горячему, но это бы заняло слишком много времени, да и матушка заметила бы, что корсет зашнурован по-другому.       Робер приник к её губам, впился в них требовательным поцелуем, точно стремясь до капли выпить сотрясающее её вожделение — требовательное, подступающее всё ближе, почти невыносимое. Мег запрокинула голову, отвечая на поцелуй, слегка прикусила нижнюю губу мужчины и была вознаграждена громким стоном. Робер одним движением задрал её юбки и щекочуще провёл ладонями по открывшимся бёдрам, и даже сквозь чулки Мег ощутила, что его кожа и в самом деле горяча, что она буквально обжигает. Робер желал её так же отчаянно, и от этого в груди стало больно…       Мег притянула его, опрокинула на себя, вжимаясь пахом в его пах, бесстыдно потёрлась о твёрдую выпуклость и едва не замурлыкала, как кошка. Робер задохнулся и зажмурился, неловкой рукой скользнул вниз, расстёгивая пуговицы. С его губ сорвалось проклятие — кажется, у него плохо получалось. Мег улыбнулась и тоже просунула руки между их телами. Её тонкие пальчики справились в считанные секунды, и вот она уже чувствовала под рукой бархатную упругую кожицу мужского органа. Она не была такой уж неискушенной — другие балерины частенько обсуждали «это», нимало не стесняясь своих юных товарок, да и сама она, бывало, подглядывала за переодевающимися актерами, но от одного прикосновения к плоти её буквально раздавило каким-то диким, животным желанием. Рука, словно живя отдельной жизнью, провела по всей длине члена, по каждой выступающей венке, по гладкой головке, дотронулась до венчающего её отверстия, размазывая выступившую из него жидкость… Робер застонал ещё громче, почти зарычал, и у Мег свело живот, в паху отчаянно заныло. Она сама уже истекала соками, пропитывающими тонкую ткань её панталон.       — Я… больше не могу, — прохрипел Робер на ухо Мег и, резко раздвинув ей ноги, толкнулся вперёд.       Мег ахнула от неожиданного ощущения заполненности. Робер был в ней, и это было так правильно, словно именно этого она ждала всю жизнь — принадлежать кому-то, стать одним целым. Почти теряя сознание от острого, невозможного возбуждения, она качнулась в такт движениям Робера и сразу попала в ритм. Её бёдра взлетали в воздух, Мег подавалась вперёд с неистовой силой, стремясь принять своего мужчину до конца. Дрожь волнами пробегала по её телу, щекоча колени и пах, набухшие соски добавляли в экстаз пронзительные нотки боли. Мег обхватила торс Робер ногами, сцепила их у него на пояснице, чтобы он был близко, ещё ближе, ещё глубже, ещё-о-о…       В какой-то момент Мег окончательно потерялась в охватившем её наслаждении. И вдруг её сотряс резкий спазм. Она растерянно распахнула глаза, прислушиваясь к новым ощущениям. Там, внутри, будто разбуженная толчками Робера, просыпалась её женская суть. Мег снова чувствовала головку его органа в себе, но не так, как под пальцами, — она не могла придумать этому названия. Нечто внутри неё растягивалось, раздавалось, обхватывая член Робера, будто всасывая его в себя, и это было чертовски болезненно.       Мег хватала ртом воздух, выгнувшись дугой, а Робер гладил её по волосам, бормоча какую-то нелепость:       — Сейчас всё пройдёт, потерпи, пожалуйста, всё пройдёт…       Наконец пытка кончилась, вновь сменившись волнами наслаждения, расходящимися от паха. Но сквозь пелену слабости, буквально распадаясь на куски от подступающего экстаза, Мег внезапно увидела лицо Робера. Оно было искажено гримасой боли, точно он терпел невыразимую муку. Мег в испуге попыталась отстраниться, но не смогла. Они действительно были слиты воедино.       — Робер… — прошептала она и скользнула за грань.       Удовольствие было невероятным, казалось, человеческое тело неспособно вытерпеть такое; внутри всё пульсировало, сжимало ставший ещё толще член. Робер вскрикивал так, будто его сжигают заживо, и невозможно было понять — от боли или от такого же удовольствия. Но вот он замер, вытянувшись в струну: все мускулы сведены от напряжения, — и бессильно сполз с Мег, опустившись прямо на пол.       — Что… что это было? — прошептала пришедшая в себя Мег. Она никогда не слышала от соседок по спальне о подобном. Разве что… Глаза Мег расширились. — Робер, ты передал мне плод? — неверяще спросила она.       — Прости, прости меня, — сбивчиво залепетал Робер, утыкаясь лбом в её колени. — Аннук не может выносить дитя, как бы мы не старались, как бы мы не оберегали её, она всё равно скидывает.       — И вы решили найти ребёнку другую мать? — прошипела Мег, отпихивая его от себя. — Ты подлец и негодяй, Робер. Небось, и Тома всё знает? — из глаз её брызнули злые слёзы. — Ты же говорил, что любишь меня. И всё это ложь?       — Нет, нет, — умоляюще зачастил Робер, снова подползая ближе, — я правда люблю тебя. Аннук с Тома пара, а я… Я полюбил тебя с первого взгляда, я хотел быть с тобой, а потом Тома всё узнал… Я думал, он будет в ярости, но он предложил использовать тебя. Он меня заставил, — жалобным тоном закончил Робер.       — Убирайся! — рявкнула Мег, вставая и оправляя помявшиеся юбки. — Видеть тебя не желаю!       — Магали, выслушай меня, прошу. — Робер тоже поднялся с колен. — Никто ничего не узнает. У нас есть имение за городом, когда придет срок, ты уедешь туда, родишь ребёнка, и мы выдадим его за ребёнка Аннук. Тома согласен, чтобы мы с тобой жили вместе. Тайно, конечно, но разве это важно? И он заплатит тебе, купит дом, собственный экипаж — всё, что пожелаешь…       — Убирайся, — повторила Мег, — или уйду я.       Не в силах больше сдерживаться, она бросилась к двери и выскочила в коридор. Ей вслед неслись растерянные возгласы Робера, а она хотела лишь одного — оказаться от него как можно дальше, не слышать этого лживого голоса.       И ногтями выдрать из своего чрева чужого ребёнка, а из себя — эту проклятую любовь.