Lost in the sun. Сын Неба

Тьярд вошел в помещение и прикрыл за собой дверь. Покои царя представляли собой большую пещеру с купольным потолком, высеченную в породе каньона. Стены были покрыты тончайшими полотнами бумаги, белыми, с легкими штрихами краски на них. Больше всего Тьярду нравился самое крайнее к выходу. На нем были изображены далекие синие горы и тонкие изящные галочки макто, парящие на их фоне. Несколько больших ширм из золотистого шелка, расшитых диковинными полосатыми и опасными кошками юга, стояли вдоль стен. Слуги обычно расставляли их по периметру комнаты во время заседаний Совета Старейшин, чтобы они помнили, что имеют дело с сильнейшим и опаснейшим среди них. На полу лежала циновка, пахнущая сладко и терпко, и к ее аромату добавлялся запах благовоний: в лампе у алтаря Орунга в углу комнаты стояла ароматическая палочка, над которой тонкой струйкой вился дымок. У дальней стены помещения высился приземистый пуф, обшитый алым шелком и покрытый сверху полосатой рыже-черной шкурой южного кота. На этом троне отец обычно принимал эльфов и оглашал самые важные для народа вельдов решения. Справа от него виднелось холодное жерло очага: холода еще не пришли, и топить помещение не имело смысла. Отец сидел на циновке в центре комнаты у низкого столика на ножках в виде лап макто. Видимо, слуги уже успели заменить стол, испорченный ранее. Черная столешница перед ним была девственно пуста и блестела, отражая свет четырех масляных ламп, развешанных по углам помещения. Лишь в самом ее центре стоял плоский и широкий чайник из литого чугуна, украшенный символами Иртана – ветвями лавра и протянутыми ладонями, а возле него две узкие чашки без ручек. Царь был бледен, и на его лице отсутствовало хоть какое-либо выражение, что означало, что он находится в крайней степени бешенства. Его черные волосы, заплетенные в косицы, были закреплены височными прядями на затылке. Один глаз отца был закрыт, как всегда после смерти Родрега, второй, чуть раскосый и зеленый, поднялся на Тьярда, и того окатило ледяной волной, будто он нырнул в стальные зимние воды Хлая. На плечах отца была надета белая безрукавка, и сквозь разрез на груди проглядывали литые мышцы, густо покрытые узором наездника. Алый кушак на его поясе отмечал звание царя, повязанный узлом на правый бок, черные тканевые штаны были заправлены в легкие сапоги. Он сидел, скрестив под собой ноги и поставив на колени ладони обеих рук. - Орунг благословляет тебя, отец, - Тьярд церемонно поклонился в пояс, гадая, в чем же он провинился на этот раз. Или просто Ингвар был взбешен Советом Старейшин? После бойни, произошедшей тринадцать лет назад у Молнии Орунга, и еще более страшной, случившейся за семь лет до этого над поселением огненнокрылых, Совет Старейшин противился любому провозглашению священного похода против анатиай. Как бы ни настаивал царь, как бы ни изворачивался и юлил, Старейшины не объявляли войны, стремясь оттянуть время и увеличить численность как людей, так и макто. Видимо, свежа еще была память о том, как царь обманул Старейшин, спровоцировав нападение на столицу огненнокрылых. В тот год мелкие стычки над степями Роура участились настолько, что запахло войной. Ингвар задумал ударить неожиданно для всех. На праздничном пиру в честь Небесного Охотника он подливал и подливал Старейшинам терпкого южного вина, умасливая их слух бесконечными пожеланиями благ их потомкам. Переходя от одного члена Совета к другому, он нашептывал им в уши о грядущей опасности, и те, во хмелю, давали ему санкции на объявление похода. Как только отец получил необходимые двенадцать голосов из двадцати одного, пир был прерван, и Ингвар объявил священный поход. Обескураженные, не отошедшие от хмеля Старейшины, совершенно не ожидавшие такого исхода, попытались взбунтоваться, ведь Иртан запрещал объявлять войну на святой неделе. Отец только расхохотался и послал приказ собирать войска, осквернив этим все обычаи и традиции вельдов. А потом набросился на анатиай на святой неделе Орунга, Бога Войны. После того происшествия Совет больше не доверял вождю. Особенно из-за того, что три четверти небесных людей, улетевших к Данарским горам, обрели там вечный покой у стоп Орунга. Война была проиграна, хоть вождь и обещал, что они окончательно раздавят огненнокрылых. Ингвар тогда едва не лишился трона, и единственным, что удержало Совет Старейшин от этого шага, было несовершеннолетие Тьярда, законного наследника. С тех пор ни разу больше Старейшины не санкционировали похода. Ингвар бесился, грозил, сыпал проклятиями, и без устали приносил кровавые жертвы Орунгу, вымаливая его заступничества, но решение Совета было незыблемым. Вот и сейчас лицо у Ингвара было таким же, как тогда. Тьярд хорошо запомнил это белое бешенство, тихое и смертельно опасное. В таком состоянии отца лучше было не трогать. Иртан, казалось, смеялся над Тьярдом, посылая его именно сейчас на аудиенцию к вождю. - Сядь, сын, - разомкнулись сжатые в нить губы царя. Не ожидая ничего хорошего, Тьярд опустился на циновку, скрестив ноги под собой. Ингвар смотрел ему в глаза, и по его лицу ничего нельзя было прочитать. - Мне доложили, что ты летал с макто? – тихо спросил он. - Да, отец, - склонил голову Тьярд. – Вильхе необходимо тренировать ежедневно, он еще молод и ретив, может заболеть, если я не буду его прогуливать. - Думаю, ты просто забыл, что вместо этой прогулки должен был завтракать с Мервегом? – голос отца резанул сталью. У Тьярда засосало под ложечкой, и холодные пальцы страха пробежались по спине. Естественно, он забыл об этом завтраке! Мервег был отвратительно настойчив, слишком нагл и уверен в своей неотразимости и уме, к тому же он был суженным Тьярда. От одной мысли о том, чтобы остаться с ним наедине, Тьярда передергивало. Его раздражал липкий и влажный взгляд, которым Мервег беззастенчиво скользил по его телу, алчный блеск в углах его темно-синих, почти черных глаз, когда он видел медальон на шее Тьярда в виде маленького трезубца, - символ наследства царской власти. Мервег был алчным и прогнившим до самого дна своего существа, и именно этого человека отец метил ему в мужья. Тьярда воротило от этого. - Мервег Раймон – последний человек, с которым я бы хотел надломить священный хлеб Карэльда, - Тьярд прекрасно знал, что за этим последует, а потому смотрел прямо сквозь отца, стараясь скрыть свои эмоции. В помещении повисла звенящая тишина, а глаз отца припечатал его к полу, словно Вильхе на плечи влез. Желваки заиграли на побелевших щеках царя. Он медленно протянул руку и налил себе в чашку из плоского чайника горячего белого чая, от которого в воздух поднимался прозрачный парок. Потом, подняв чашку двумя руками, поднес ее к лицу и вдохнул немного терпкий запах с горчинкой, поднимающийся над разваренными бледно-зелеными листьями. - Думаю, ты прекрасно понимаешь, что тебе не только хлеб с ним надламывать, но и ложе делить, - проговорил Ингвар, наблюдая за тем, как в чашке медленно завершают свой танец листья. Его спокойный голос словно плетью хлестнул Тьярда. Отец никогда раньше так с ним не разговаривал. Отец вообще с ним почти не разговаривал, и от того, что сегодня он так расщедрился на слова, Тьярду было вдвойне неуютно. – И чем быстрее вы двое найдете общий язык, тем будет лучше. - Я не хочу выходить за Мервега, отец, - тихо проговорил Тьярд. - Ты выйдешь за Мервега, - так же тихо ответил отец. – А если нет, я тебя самого раком поставлю и буду держать до тех пор, пока он на тебя не влезет. И после этого ваш брак будет считаться заключенным. Ярость вскипела в Тьярде, окрасив щеки неровными красными пятнами. Он едва удержался от того, чтобы швырнуть отцу в голову заткнутые за пояс кожаные перчатки. То, что он сейчас сказал, было не только оскорблением, но и поруганием всех священных традиций и обычаев народа вельдов. Никто никогда не брал никого силой, это было так же дико, как обычаи крылатых отступниц, предающихся свальному греху в своих Богами проклятых горах. И то, что отец совершенно спокойно собирался проделать такое с собственным сыном, заставило каждую жилу в теле Тьярда звенеть от ненависти. Достаточно того, что Тьярд был его собственностью и его разменной монетой в политических заигрываниях со Старейшинами. Подстилкой для его подчиненных он быть не собирался. - Твои слова сочатся ядом, отец, - процедил сквозь зубы Тьярд. Ингвар пронзил его взглядом насквозь, и остатки невозмутимости содрало с Тьярда и унесло прочь. Больше всего ему хотелось вскочить с места и ударить отца так сильно, чтобы он уже никогда не смог подняться. Но он был царем, а нападение на царя каралось казнью. Смерть в планы Тьярда пока еще не входила. - А ты – глупый, вздорный, чванливый щенок, - очень тихо проговорил отец, и в горле его кипел едва сдерживаемый рык. – Думаешь, мне есть дело до того, чего тебе хочется, а чего нет? Три Марны сплели твою судьбу, позволив родиться сыном царя, а Иртан благословил на это твою душу. И раз ты здесь, то не смей роптать против того, что тебе назначено богами! Мне нужна поддержка Хильда Раймона, а единственный способ ее получить – породниться с его домом. Если бы у Хильда были другие сыновья, ты бы мог выбирать. Но у него только Мервег, а потому ты будешь подчиняться мне и сделаешь, как я сказал. Мервег силен и ловок, его макто – жестокая хитрая бестия. И ты будешь летать с ним, пока его не прибьет какая-нибудь крылатая сука. А потому молись Иртану, чтобы она поскорее нашлась. - Я буду летать на Вильхе и с тем, кого сам выберу, - прорычал Тьярд. Отец моргнул, и его открытый глаз побелел от бешенства. Чашка в его руке с громким треском лопнула, горячий чай хлынул на руку, а осколки со звоном посыпались на столешницу из сжатого кулака. На черной столешнице сразу же образовалась большая лужица, усыпанная белыми осколками, бледными листьями, на которые сверху звонко капала кровь из израненного отцовского кулака. В этом тоже была своя странная, необыкновенная красота, заставившая Тьярда вспомнить охоту на круторогих быков, которую устраивали на празднование Ночи Зимы. Он поднял глаза на отца. Ярко прорезались желваки на белых щеках царя, резко очертился подбородок. Ингвар странно смотрел на свою руку, испещренную ранами с поблескивающими в них осколками фарфора. Красные капли крови медленно и гулко падали вниз, и лицо отца одеревенело застывшей маской. - Ты сделаешь так, как я сказал. Он говорил тихо и медленно, так, что Тьярду стало страшно. Не мигая, Ингвар перевел взгляд своего зеленого глаза на сына. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и во взгляде отца была смерть. Тьярд держался изо всех сил, но это было слишком даже для него. Зрачок отца сжался в точку, а белок казался белым как у бешеного пса, побелела и кожа вокруг глаза. Не выдержав, Тьярд все же отвел взгляд первым, чувствуя невероятное облегчение. Это еще хорошо, что Ингвар не открыл своего второго дикого глаза. Это была оборотная сторона дара Иртана контролировать животных, появляющаяся у народа вельдов в случае сильнейших контузий. Даже Белоглазые не могли объяснить причины таких перемен, но когда кого-нибудь из вельдов смертельно ранили в битве и он умудрялся выжить после этого, с его телом происходили странные, неправильные метаморфозы. Орган, подвергшийся ранению, начинал работать неправильно, не так, как должен был, и зараза от этого дисбаланса передавалась и всему остальному телу. Со временем несчастные, умудрившиеся обрести дикое тело, становились неконтролируемы и опасны, особенно в состоянии ярости. Тьярд не раз слышал истории о том, как они в порыве гнева убивали близких или самих себя, крушили город или сводили с ума макто, касаясь их разума своим изломанным сознанием и заражая безумием и его. Диких людей сторонились, да они и жили-то недолго, редко проживая и десяток лет после ранения. Его отец был другим. Свой дикий глаз он заработал в последнем сражении с анатиай, тринадцать лет назад, в той самой битве, где погиб второй отец Тьярда Родрег. И с тех пор отец еще ни разу не открывал его. Как ему удавалось контролировать кипящее в его крови кислотой безумие дикого глаза, не представляли себе даже ведуны. Эта способность наводила ужас на всех окружающих Ингвара, в том числе и на Совет Старейшин. Иногда Тьярд думал, что именно из-за нее Совет так и не лишил царя его титула. Никто не хотел с ним связываться. Чудовищная сила духа Ингвара говорила о том, сколь страшен он будет в гневе, если все же выпустит на свободу свое проклятье. И пробовать на себе это никому не хотелось. Вот и сейчас, сидя напротив царя, Тьярд непроизвольно сглотнул, чувствуя, что на лбу выступили мелкие бисерины пота. Если он выведет отца из себя, а, судя по всему, он уже очень близко подошел к этому, останется только попрощаться с жизнью. Зрачок отца был размером с маковую росинку и странно дрожал, не мигая. Тьярд мысленно сотворил ограждающий знак Иртана – раскрытую ладонь, - надеясь, что бог отведет ярость отца. Так продолжалось еще несколько секунд, а потом Ингвар немного пришел в себя. Стряхнув с ладони кровь и осколки, он потянулся за второй чашкой и вновь заварил себе чая, игнорируя разодранное запястье. - Завтра утром ты будешь завтракать с Мервегом в «Воздушных Садах». И только попробуй не явиться. Тьярд сдержал гримасу. Лучше уж «Воздушные Сады», чем покои самого Мервега, где он должен был есть сегодня. Крупный ресторан, в котором собирались самые знатные роды небесных змеев, всегда был полон людей, музыки и ветра. Там Мервег не рискнет дотрагиваться до него, и Тьярду не придется разбивать его мерзкое личико об пол. Отвертеться все равно никак не получится. Лучше уступить отцу сейчас, пока он не решился самовольно объявить их помолвку. - А теперь о делах, - Ингвар отхлебнул чая и осторожно поставил чашку на край стола. По ребристым краям медленно стекала кровь с его ладони. Его лицо конвульсивно дернулось, но он отвел взгляд от алой лужи на столе. – Я принял решение включить тебя в Совет. Ты уже достаточно взрослый для того, чтобы иметь право голоса среди Старейшин. Если бы ты заключил брак, было бы проще с ними договориться, но это дело ближайшего будущего. С позволения Орунга это устроится само. Пока же – ты просто будешь присутствовать и говорить вместе со мной. Так что завтра после встречи с Мервегом сразу же приходи сюда. Тьярд ощутил сводящую зубы тоску. Включение в члены Совета означало лишь то, что отец насильно выдаст его за Мервега буквально в течение каких-то недель. В Совете Старейшин мог заседать только замужний вельд, бывший или являющийся наездником. Тьярд пока еще наездником не стал – все по той же идиотской причине нежелания заключать брак. В священный поход макто нес на себе двоих наездников, которые по старинному обычаю обязаны были быть парой. Определенные привилегии были у царя: ему разрешалось летать одному на собственном макто в случае, если его муж погибал. Как раз этим и воспользовался Ингвар, отказавшись вступать в следующий брак после смерти отца Родрега. Но для царевича таких привилегий не было до тех пор, пока его супруг не погибал, или пока от избранной женщины не рождался первый сын. Спать с женщиной Тьярд хотел едва ли не меньше, чем с Мервегом, а потому обе возможности участия в войне и Совете были для него закрыты. Естественно, что отца это не устраивало вообще. И теперь он не оставлял Тьярду никакого выбора. Избрание в Совет было его приговором. Тьярд изо всех сил сжал зубы, чтобы не зарычать от бессильной ярости. Железной рукой отец волок его туда, куда ему совсем не хотелось, и никаких отговорок слушать больше не будет. - Как отнеслись к этому решению Старейшины? – выдавил он из себя, чтобы хоть как-то успокоиться. - Как всегда. Упрямое стадо блеющих меринов, - Ингвар поморщился и вновь поднял свою чашку. – Но это ненадолго. Скоро они смирятся, и тогда мы вдвоем сможем заставить их объявить священный поход. Тьярд вновь промолчал. Последнее, что он собирался делать, это идти войной на анатиай. Численность макто едва-едва восстановилась после последнего разрушительного сражения, и большая часть из них были молоды и неопытны. С таким войском много не навоюешь. Их нужно было учить, долго и упорно, так же, как и молодых наездников. Отец считал, что обучение боем, - лучшее обучение, совершенно не заботясь о потерях. Тьярд придерживался иного мнения. Вельдов было слишком мало для того, чтобы разбрасываться молодыми воинами и уж тем более макто, они не могли позволить себе той роскоши, что проклятые крылатые отступницы. Эти последние плодились будто свиноматки, извергая из своих бездонных чресл все новых и новых отступниц и плодя грех на земле. Вельдов же рождалось меньше. Женщины кортов были слабы здоровьем и не слишком плодородны. К этому же добавлялось и большое количество рождающихся девочек, которых традиционно было больше, чем мальчиков. Одним словом, вельды не выдержат большую войну с анатиай, а это значит, что Тьярд встанет на сторону Совета против своего собственного отца. К чему это могло привести, ему даже думать не хотелось. От воспоминания о дергающемся зрачке отца по спине вновь побежали мурашки страха. - А пока у меня есть дело для тебя, - продолжил отец, как ни в чем не бывало. – Сходи к Хранителю Памяти и попроси у него, чтобы посмотрел на Звезды. Мне нужно предзнаменование, а потому пусть берет его, откуда хочет. Орунг видит мои старания и благословит меня. Я чувствую его прикосновение и благодать, окутавшую мои плечи будто плащ. Мне не хватает лишь зримого подтверждения этого, чтобы убедить Совет. - Хорошо, отец, - склонил голову Тьярд. - Можешь оставить меня, - кивнул тот. Тьярд низко поклонился ему, сидя, едва не коснувшись лбом столешницы. Он поднялся и зашагал к двери. - Сын, - остановил его негромкий голос отца. Тьярд замер на пороге и развернулся всем корпусом: обычаи запрещали стоять к царю спиной, даже если он обращался к собственному наследнику. Взгляд, брошенный царем на Тьярда, был жестким. – Помни: умен не тот, кто летит против бури, а тот, кто бросает ей вызов. Поклонившись царю, Тьярд отвернулся и вышел из его покоев, прикрыв за собой дверь. Солнечный свет был слишком ярким по сравнению с полутьмой помещения, и Тьярд прищурился, часто моргая и стараясь свыкнуться с освещением. - Надеюсь, все прошло удачно, Сын Неба, - полувопросительно проговорил красавчик Ульде. Одна его бровь поднялась, отчего шрам через все лицо натянулся, придав ему залихватской удали. - Все во власти Орунга, - расплывчато отозвался Тьярд. Не хватало им еще увеличивать его позор и знать, что его, словно племенную кобылу, родной отец подкладывает под Мервега. - Небеса и твердь – его царство, - склонил голову Ульде. Тьярд рассеяно кивнул на его слова, ответил на улыбку Хьерда и быстро зашагал в сторону ближайшего ведущего вниз пандуса. *** Как только дверь за сыном закрылась, Ингвар вцепился обеими ладонями в темную столешницу, окончательно разлив оставшийся чай. В голове плескалась тугая, горячая будто степь Роура летом, неконтролируемая ярость. Левый глаз жгло кислотой, словно кто-то вцепился в веко и тянул его вверх, изо всех сил напрягая могучие мышцы. Ингвару стоило немыслимых усилий удерживать его закрытым. Но этот мальчишка, упрямый, глупый и вздорный!.. Ингвар едва не зарычал, и столешница под пальцами громко хрустнула, пойдя сетью многочисленных мелких трещин на идеально ровной поверхности черного лака. Хоть Тьярд и не был сыном Родрега, тот хорошо воспитал его. Год от года мальчик становился все больше на него похож: все так же вздергивал голову, выбрасывая вверх упрямый квадратный подбородок, все так же дерзил, сжав зубы и считая, что никто не замечает его ярости. Он даже волосы с лица отбрасывал тем же жестом, резко дергая головой вбок и вверх, словно молодой бык, красующийся перед самками. Перед глазами потемнело. Кровавые круги закрыли взор, и Ингвар едва не вскрикнул, оторвав ладонь от столешницы и изо всех сил зажимая свой глаз. Вновь начался приступ. Вид капли крови, медленно падающей на идеально черную поверхность стола, разбегающейся по ней крохотными капельками, чтобы потом вновь, медленно, словно во сне, собраться обратно, заставил внутренности Ингвара скрутиться в один болезненный жгущий узел. И дикий глаз сразу же воспользовался возможностью вырваться наружу. Кровавые круги затмили все вокруг, и кроме них перед глазами ничего не осталось. Они накрывали его голову, словно волны, одна за другой, быстрее и быстрее, превратившись в целую череду одинаковых вспышек, слепящих его и не дающих проморгаться. Прямо из этих вспышек возникло лицо Родрега. Его широкий подбородок, нагло вздернутый вверх, вечный недовольный изгиб правой брови и чуть прикрытые, будто в скуке, синие глаза. Его тонкие губы, сжатые в нить и такие скупые на улыбку, впалые щеки, так красиво обрисовывающие широкие скулы и низкую челюсть. Его глаза, два холодных хрусталика льда, что никогда не меняли выражения, когда смотрели на Ингвара. В них была только зима, бесконечная, как небо, ледяная, как вьюга, и равнодушие, похожее на мелкий речной песок на берегах Хлая. Ингвар застонал, сжимая глаз и вытесняя образ. Кровавые круги отступили, и теперь он часто моргал, пытаясь вернуть зрение. Постепенно из темноты проступили очертания его покоев, подрагивающие блики пламени, играющие тенями будто бабочки по весне, и ненавистная столешница, так напоминающая черный блестящий панцирь макто, на который бесконечно медленно падает сверху одна единственная капля крови. На большой высоте легкий теплый ветерок, что лишь едва покачивал яркие соцветия трав далеко внизу, превращался в ураган, от которого звуки вырывало изо рта и уносило прочь, а лицо разглаживало холодом так, что едва можно было моргать. Черному макто, на котором с самого детства летал Ингвар, не нужно было даже взмахивать крыльями: ветер сам нес его, словно осенний сухой лист, навстречу серой громаде скалы, поднимающейся прямо из абсолютно плоской равнины Роура. Отец когда-то рассказывал Ингвару, что по преданию этот пик возник, когда Иртан впервые увидел в Данарских горах анатиай. Разгневавшись, что проклятые твари посмели осквернить его земли своими грязными выродками, он упросил Орунга метнуть в них молнию, но тот промахнулся, когда одна из проклятых огненнокрылых раскрыла крылья и отвела ему глаза. Молния попала в землю, вызвала подземные толчки, и на ее месте вырос гигантский утес. Вельды называли его Молнией Орунга. А проклятые анатиай умудрились заселить его, построив на склонах мощную крепость. Ингвар всегда недоумевал, почему же Орунг позволил им это. Когда он пришел с этим вопросом к Хранителю Памяти, тот ответил, что это – испытание крепости веры вельдов. Если однажды они смогут разрушить ненавистную крепость, Орунг подарит им безграничную власть. Ингвар был не уверен, что это именно тот самый день, когда они почтят Орунга долгожданным даром. После поражения семилетней давности над поселением отступниц вельды еще не до конца восстановились. Он бы ни за что не созвал этот поход, если бы не Родрег, который всеми правдами и неправдами добивался у Ингвара его объявления. Он никогда не мог отказать Родрегу. Не смог это сделать и в этот раз. Муж сидел перед ним на спине Ферхи, в короткой кожаной безрукавке наездника, намотав на сильные жилистые руки кожаные поводья и низко пригнувшись вперед. Ингвар видел перед собой его мощную загорелую шею с косточкой у основания, над которой колыхались от ветра черные косицы. Волосы Родрега двигались на ветру, будто бесноватые, да и сам он выглядел так же. В последние месяцы он стал совсем плох: лихорадочный румянец сжигал его щеки, а в глазах застыло тоскливое, загнанное выражение обезумевшего от боли зверя. Он перестал проводить время с маленьким Тьярдом и целыми днями просиживал, запершись, в своих покоях. По вечерам он приходил к Ингвару и умолял его объявить поход, идя на самые грязные способы убеждения из всех, что только можно было придумать. Ингвар не мог разобраться, что чувствует к нему: отвращение или всепоглощающую нежность, когда Родрег вдруг замолкал на полуслове, сворачивался на циновке в тугой комок и лежал так, глядя в пространство пустыми глазами, а по его иссохшим щекам текли слезы. Это было забавно и подло одновременно. Вельды редко любили друг друга, заключая браки из политических соображений, военных нужд или для приобретения права летать на макто. И Ингвар не был исключением. С ранней юности его интересовали полеты и драки, крепкое вино и соблазнительные бедра других вельдов. Но в один день все изменилось. Он встретил Родрега и забыл, что значит жить. Хлеб стал ему пеплом, а воздух превратился в дым после того, как они поженились. Он любил Родрега, а Родрег любил Бруго, и тот отвечал ему взаимностью даже после заключения брака. Вот только Бруго был сыном простого наездника, а Родрег – потомком одного из знатнейших родов, и его никто не спрашивал, хочет ли он быть помазанным на трон плечом к плечу с Ингваром или нет. И жизнь Ингвара закончилась, соскользнув с его губ легким шелестом брачной клятвы. Странно, но при этом Родрег любил его сына. У самого мужа детей не было, и Тьярда он воспитывал как родного, уделяя ему все свое внимание, время и тепло, которого у него совсем не оставалось на мужа. Впрочем, Ингвара это не беспокоило. Он привык находить тепло в других руках, забытье – в крепком вине, страсть – в вечных драках. Для его существования было достаточно одного единственного факта: Родрег был жив, и эта истина была настолько проста, что и пояснять и подкреплять ее чем-то не требовалось. Но все изменилось в тот злополучный поход на поселение огненнокрылых. В одном из сражений за какой-то приграничный форт отступницы пристрелили Бруго как паршивого пса, и от него не осталось даже могилы. С тех пор Родрег и сошел с ума. Прошло семь лет, но не было ни одного дня, чтобы Родрег не винил Ингвара в смерти своего любимого, чтобы не умолял его дать ему возможность отомстить. И, в конце концов, Ингвар не выдержал. Громада Молнии Орунга росла впереди из бесконечной Роурской степи. Ее клыкастую вершину закрывали облака – гнев Иртана скапливался и кипел над головами анатиай, демонстрируя отступницам, что им никогда не будет прощения за осквернение гор. В том месте, где когда-то было его сердце, у Ингвара заныло, и он взглянул на Родрега, все еще колеблясь, не стоит ли отвести войска. Муж сейчас выглядел так же, как загнанный конь, у которого уже разорвалось сердце, а ноги все еще по инерции бегут вперед. Вряд ли эта месть принесет ему покой, вряд ли остудит его ярость. Он был мертв так же, как и Ингвар, просто не так много лет, как тот. Анатиай выстроились рядами на фоне темной громады Молнии. Ингвар прищурился и разглядел большой Шар, составленный из тех отступниц, что сражались лезвиями ятаганов, насаженными на длинные рукояти, будто копьями. С двух сторон от Шара висели две Сети из одноруких и двуруких мечниц, а за ними – настоящий рой лучниц. Как всегда в стороне виднелись те, что дрались ножами. Они были самыми опасными: легкие и верткие, они подныривали под брюхо макто и вспарывали ему сухожилия, добирались своими лезвиями до трещин между пластин панциря и причиняли ящерам неимоверную боль. Если бы Ингвар мог, он бы приказал Черноглазым выстроиться в линию и изодрать их в куски, одну за другой, чтобы кровавые ошметки их тел напитали землю Иртана, и степь стала плодородней. Но Черноглазым было запрещено сражаться, и от этого оставалось лишь скрежетать зубами. Он считал, что это было нечестно: анатиай-то использовали в бою Сероглазых, им нужно было хоть кого-то противопоставить. Кстати, еще один пример их греховности. Все знали, что Сероглазые опасны и прокляты, что в их силах – разрушить мир, что они уже однажды едва не сделали это, но Иртан остановил их вовремя. А эти проклятые отступницы, похоже, их почитали! Стиснув копье, Ингвар вознес молитву Орунгу. Пусть руки его будут сильны, пусть бьют без промаха, и тогда настанет день, когда бог благословит его. Быть может тогда Родрег наконец обретет покой. Призывно загудели рога отступниц, и Родрег что есть силы хлестнул Ферхи. Ингвар вдруг очнулся, тяжело дыша и чувствуя под собой твердый пол. Первый приступ прошел, но он был и не самым сильным. В глазу глухо горело, что означало, что сейчас будет вторая волна. Столешница была слева от него, и капли воды медленно падали с нее вниз, на циновку. Перед его лицом все кружилось, вертелось, комната ходила ходуном, и ему казалось, что золотые коты с тканых ковров оживают и шипят, выпуская в его сторону длиннющие когти. Кроваво-алая капля медленно-медленно летела с нижней губы Родрега вниз. Ингвар следил за ней, словно завороженный, не в силах отвести взгляда. Словно чья-то мощная рука сгребла его волосы в кулак и заставила смотреть, как стекленеют и без того холодные глаза мужа, как медленно заполняет их долгожданный покой, как рубиновая капля крови срывается с его полуоткрытых губ и летит мимо широкой, расписанной узорами груди, мимо толстого древка стрелы, застрявшего слева под сердцем, мимо внезапно ослабевших рук, обмотанных кожаными поводьями. И разбивается о чернильную глянцевую поверхность чешуи Ферхи. Родрег откинулся назад, тяжело навалившись своим сильным телом на грудь Ингвару. Его ноги расслабились и безвольно повисли, и макто яростно заколотил крыльями и закричал, не понимая, что ему делать. Синие глаза мужа смотрели в такое же синее небо над головой, и запах его волос наполнил Ингвара с головой. Впервые муж так нежно прижимался к нему, впервые его ласка была не вынужденной, не жалкой и не безумной. Как руки схватили поводья, Ингвар не помнил. Он больше не слышал ничего, и даже, казалось, сердце в груди остановилось, замедлив бег. В бесконечной тишине вселенной осталась только капля крови, с легким «кап!» разбившаяся о панцирь ящера. Совершенно очумевший, он огляделся. Вокруг метались макто, оглашая воздух пронзительным ревом, доходившим до его ушей словно через вату. Проклятые крылатые отступницы с огненными и прозрачными крыльями дрались, с ног до головы покрытые кровью, и их гортанные выкрики больно врезались в уши. Ингвар моргал, пытаясь прийти в себя от слишком яркого солнечного света и цветовых пятен, что кружились над его головой. Особенно плохо было в левом глазу: зрение раздваивалось, и по зрачку плыли черные мухи. Каким-то чудом он смог поднять прикрепленный к поясу рог и протрубить отступление. Сейчас не имело значение, выиграли они или проиграли. Он должен был довезти Родрега до Белоглазых, чтобы те исцелили его. Он должен был довезти его. Мысль о том, что до Белоглазых еще три недели лёта, совершенно не смущала его. Родрег не умрет здесь. Он не умер. Он и так уже был мертвый, значит, он не может умереть. Ингвар хрипел, вновь ощутив в горле соленый привкус то ли слез, то ли крови. Он пришел в себя все на том же полу и запретил себе смотреть на столешницу. С некоторых пор вид капающих капель крови стал для него невыносимым. Тело покрывал липкий тонкий слой пота, от которого чесалась спина, а влажные волосы облепили лоб. Глаз противно стонал, но боль медленно стихала, тугими толчками уходя внутрь черепа. Ингвар с трудом отнял от лица руку, испачканную собственной кровью, и выдохнул. Два приступа в этот раз. Но это ничего, бывало и хуже. Два он контролировать пока может. В голове было пусто, как в старом печном горшке. Оперевшись руками о циновку, Ингвар еще немного посидел, восстанавливая дыхание, и заставил себя встать. Это было так же тяжело, как поднять на своих плечах Небесную башню, но он справился. У него не было времени на ерунду и бессмысленную жалость к самому себе. Он и так провалялся здесь не пойми сколько. Комната шаталась вокруг него, когда Ингвар тяжело зашагал в левый от трона угол. Там, искусно задрапированная расписной ширмой, имелась дверь в его личные покои. Толкнув ее, он тяжело зашел в комнату, захлопнул ее за собой и оперся руками о стену, приходя в себя. После смерти мужа он жил умеренно, довольствуясь малым, чтобы не привыкать к роскоши. На макто можно было нагрузить совсем немного, а кавалерия кортов давала преимущество в сражении только в том случае, если обладала легкостью и маневренностью. Куда уж им тащить через весь Роур походный шатер царя. Поэтому лишних вещей у него было немного: жесткий соломенный тюфяк, накрытый тонким шелковым покрывалом, в углу комнаты, прорубленный в монолитной породе шкаф, закрытый снаружи нитями деревянных бус, да простой выскобленный до белизны низкий стол, за которым он обычно работал и питался. На стенах висели всего два полотна: пейзаж, изображающий несколько тонких палочек камыша с сидящими на них стрекозами, да изображение луны, встающей над Роурской степью. Возле стены на полу лежало его седло и полный набор сбруи, в креплении рядом стояло длинное копье с двуострым наконечником, а возле него – два тяжелых ятагана в ножнах. Больше в комнате не было ничего. Держась рукой за стену, Ингвар прошел ее насквозь, направляясь к двери в противоположной стене. Та вела на небольшой, закрытый отовсюду сад-колодец, ограниченный со всех сторон каменными стенами гор. Тьярд терпеть не мог этот сад, ворча, что он больше походил на могилу, чем на место отдыха. Но для них с Родрегом в последние годы он подходил как нельзя лучше. Шумные и сильные ливни Роура промыли в этом месте глубокое ущелье, прорезающее стену каньона на несколько десятков метров и уходящее под землю в его конце. Над головой виднелся ограниченный сверху овал неба, нестерпимо синего и холодного, как всегда в начале осени. По дну ущелья бежал тонкий ручеек, наполняя его мерным тихим гулом. В этом гуле Ингвару было особенно хорошо: за рычанием воды он не слышал своих собственных мыслей. Над ручейком мастера вельды сработали для царя площадку, пять на пять метров шириной, ограниченную по краю невысоким каменным парапетом. Пол ее застилала циновка, в правом дальнем углу росла в широком горшке миниатюрная ива не выше метра высотой, слегка шевелящая своими длинными ветвями-волосами на ветерке. Больше здесь ничего не было, да ему и не нужно было ничего. Скрестив ноги под собой, Ингвар уселся на циновку прямо возле ивы и постарался очистить голову от ненужных мыслей. Он чувствовал себя настолько обессилившим и разбитым, что это удалось почти сразу. Нужно было только сконцентрироваться на точке в груди и не замечать покалывание в диком глазу, тугие толчки боли в израненной ладони. Умерив свое дыхание до того уровня, за которым начинался сон, он прикрыл глаза и погрузился в созерцание природы. Это всегда успокаивало его гораздо лучше любых других средств. Бурный поток журчал по кругляшам камней, покрывающим желтоватое, промытое за долгие годы русло ручья. На нем лежала густая тень от встающих вокруг скал, стискивающая его с разных сторон и душная. Но Ингвару здесь душно не было. Ровно столько места, сколько нужно, чтобы не забивать себе голову лишними мыслями и простором. Концентрация и покой, четкий расчет и четкие формы. Он не знал, сколько просидел в таком состоянии, но постепенно небо над головой зазолотилось, подожженное последними закатными лучами. Оно переливалось над головой от лазоревого до алого, как кровь, цветов, и это приносило покой в душу царя. Очень медленно прочь отползла усталость от перенесенного приступа, ярость и боль. Осталась только холодная голова и застывший в груди мешочек с песком – то, во что превратилось его сердце после смерти Родрега. Вскоре в опустевшую голову осторожно вернулись мысли. Тьярд слишком молод и глуп, думал он, глядя на то, как взлетают с округлой гальки брызги воды. Но при этом достаточно упрям для того, чтобы спорить с ним, горяч, честолюбив и амбициозен. Если ввести его в Совет, его слово станет хорошим противовесом слову царя. Все эти выжившие из ума старики-перестраховщики послушают его. И неважно, будет ли он настаивать на войне или попросит мира, его мнение все равно будет восприниматься свежее на контрасте с мнением царя. А если он выйдет за Мервега… Неприятное чувство гадливости зашевелилось в Ингваре, но он подавил его. Сын Хильда Раймона был человеком неприятным, если не сказать мерзким. Но он был влиятелен, к его отцу прислушивались, за его спиной стояла группировка из молодых наездников, среди которых бродили провоенные настроения. И если Мервег станет Супругом Сына Неба, то вся эта молодежь перейдет на сторону Тьярда, и, со временем, он сможет утвердиться в Совете настолько, чтобы сменить старое поколение Старейшин на новое. Давно уже пора было это сделать. Они слишком закостенели в своей «мудрости», слишком долго держали в руках власть. Родрег говорил об этом еще пятнадцать лет назад, а с тех пор все только ухудшилось. Я сделаю это ради тебя и твоего сына, подумал Ингвар, медленно моргая. Ведь сыном он был больше тебе, чем мне. Его не удивило, что Тьярду не нравится Мервег, он бы кому угодно не понравился. Но Марны сплели нить Тьярда, обрекая его на величие. Он был рожден Сыном Неба, первым среди вельдов, тем, кто должен принять власть. Такие люди не принадлежали сами себе, являясь лишь достоянием своего народа и эпохи, что породила их. Ингвар сам был таким же и осознавал это ярче всего остального. Да, ему повезло, и Единоглазые Плетельщицы Судеб подарили ему любовь, странное и мучащее чувство, осветившее его жизнь, словно закатное солнце измученное жарой небо. Но он никогда не противился их воле, нес вес их дара на своих плечах с достоинством и гордостью, которые подобают мужчине. И Тьярд однажды тоже поймет это и продолжит его дело. Иначе и быть не может. Оставалось только помочь ему в этом. А для этого Ингвару было необходимо окружить его знатной молодежью и подарить выгодную партию. Тихо застыли в теплом воздухе длинные ветви ивы. Ингвар прикрыл глаза, просчитывая все возможные варианты. Он еще доведет свою партию до конца. Но сперва ему нужен Лейв Ферунг.