Everything will be fine

«Жизнь. Она словно море. Мы плывём по быстрому течению, кого-то оставляя за бортом, а кого-то принимая. Иногда море спокойное. Солнечные лучи играют на светлой глади вод и отражаются улыбками на лицах людей. А иногда бушующее. Безжалостные волны накрывают человека, пытаясь сломить волю и убить мечты. Приходится плыть через подводные скалы, избегая хищных рыб. Выносить леденящий холод и пекущее солнце. Только самые сильные смогут доплыть до берега.»

Night Angel — I keep searching day and night

Выскакиваю из машины, громко хлопая дверцей. Похоже, мне скоро не поздоровится за такое бездумное отношение к любимому автомобилю Луи. Он лишь цокает, сжимая кулаки с такой силой, что его костяшки приобретают идеально белоснежный цвет. Знаю, он ужасно злится на меня, но ничего не скажет, изображая из себя самого терпеливого парня на свете. Он всё ещё скрывает свою улыбку, но мне совершенно не жаль. Мне не стыдно. Виновато улыбаюсь ему напоследок, убегая прочь, наслаждаясь влажным воздухом, пропитанным морской солью и водорослями. Надеюсь, он не забудет забрать из машины всё необходимое. Всего пара длинных лестниц и я уже сбегаю вниз, оставляя свои следы на мокром песке. Солнце сегодня не греет, уступив место непроглядному туману и мороси, но я всё равно круто поворачиваясь вокруг своей оси, пытаясь разглядеть Луи среди этой молочной дымки. Он уже спускается за мной, следуя по пятам, держа в руках никому не нужный зонт и сумку. Я всё ещё не вижу улыбки на его лице, но с удовольствием дарю ему свою, раскинув руки в стороны. Давай же, улыбнись мне, Томлинсон. — Просто заткнись и сделай это, сейчас. Пожалуйста. Его лазурные глаза приобретают самый тёмный оттенок из палитры художника. Он готов сделать это со мной, готов толкнуть меня со всей силы на диван и вовсе не сдерживать своего томного желания, но лишь несильно прикусывает мою бледную губу, оставляя все свои грязные желания при себе. Не в этот раз. Мы мучительно сдерживаем себя, словно трусливые девственники, но так и должно быть. Я слишком боялся этого момента. Луи действует слишком аккуратно, словно в его руках хрустальная ваза, укладывая меня на пружинистый матрац. В диком ожидании наблюдаю за каждым его движением и протягиваю руки вперёд, хватая его за запястья. Он не сопротивляется, плавно нависая над моим искалеченным телом. Нет, всё это слишком болезненно. Сложно не заметить, как взгляд Луи падает на мелкие порезы на моих рёбрах и животе, и он с сожалением прикрывает глаза всего на считанные секунды. Секунды, длящиеся вечность. — Нет, не надо, Луи. Я еле сдерживаю свой хриплый шёпот, всё ещё держа его за запястья и укладывая его ладошки на свою грудную клетку. Отпускаю его, чувствуя, как он невесомо проводит пальцами чуть ниже, спускаясь к рубцам. Моё тело всё ещё холодно, как и утром, и я затаил дыхание, когда подушечки пальцев медленно задевали каждую царапину, каждый шов. Это вовсе не больно, только не физически. Моральная расчленёнка душит куда эффективнее, чем редкие покалывания на коже. И я чувствую себя уродливым, не спуская глаз с идеального тела Луи. С этой золотистой, бархатной кожи без единого шрама. С невинно чистой груди и рёбер, живота и подкаченного пресса. Он идеален в моих глазах, но от этого совершенного вида, мои щёки покрываются стыдливым румянцем, и я прикрываю глаза, не желая спровоцировать слёзы. Мне стыдно за свою уродливость и несовершенство. Мне стыдно за своё тело, кричащее о моих недавних унижениях. Луи небрежно кидает сумку на светло-золотистый песок, подальше от линии берега и всё ещё не смотрит на меня. Он ведёт себя слишком строго, слишком сдержанно и играет свою роль ответственного папочки, но я терпеть не могу это. Я уверен, что в душе он счастливо улыбается и мечтает о самых глупых мелочах. Ему всего девятнадцать лет, недалеко от двадцати, но я знаю, что он всё ещё безумный ребёнок, взявший на себя слишком взрослые дела. Мне никогда не забудется его горящий взгляд каждый чёртов раз, когда он играет с Эрнестом, возится с Армстронгом и заигрывает со всем персоналом. А его манера запрыгивать на перила и скатываться с ветерком? Разве это не детское развлечение? Его привычка запрыгивать на кровать, словно подкроватный монстр схватит его за ноги, если он подойдёт к ней нормально. Невероятная любовь к персикам, которая привита с его самого раннего детства. Лицо, полное воодушевления, когда он рисует что-то в своём альбоме и на холсте. Луи скрывает от меня практически все свои рисунки, осыпая обещаниями, что я скоро их увижу. Его заинтересованность машинами. И давайте не будем забывать, что у него в комнате имеется подушка в форме чёртовой машины. Ох, боже, да она пропитана его запахом. Подбегаю к нему, игнорируя прилипший к ногам песок, и притягиваю к себе за край рубашки. Луи серьёзно смотрит в экран своего телефона, перебирая пальцами по сенсорной клавиатуре, строя из себя обиженного на весь мир. Не думаю, что он сможет долго меня игнорировать, поэтому всё ещё терпеливо пытаюсь сдвинуть его с места, но это бесполезно. Всё бесполезно. Томлинсон настроен слишком решительно, отходя от меня прочь, делая вид, что увлечён чем-то другим. Не понимаю его глупой обиды, выхватывая из его рук телефон и кидаю его сверху на мягкое покрывало. — Ну, Лу, ты всё ещё злишься на меня? — Нет. — Ты злишься. — Да, я злюсь, Гарри. — Почему ты злишься на меня? — сдержанно улыбаюсь, обнимая его за талию, в надежде на то, что меня не оттолкнут. И, да, я прав, меня не оттолкнут. — Что, прости? Ты, вероятно, смеёшься надо мной? — Луи стоит на месте, поддаваясь всем моим объятиям, но не отвечает, лишь возмущённо всплёскивая руками. Я на самом деле не понимаю, почему он обижается. Это ведь всего лишь глупости, которые не имеют значения. Ребячество, не более. Ничего страшного не случилось, а меня не оставляет ощущение, что передо мной бомба замедленного действия, готовая разнести тут всё, к чёртовой матери. — Но ничего страшного не произошло, Лу. — Ты считаешь, что твои эти заигрывания с той продавщицей — это нормально? — голубые глаза колко врезались в мои, а сам Томлинсон буквально дрожал от злости. — Извини, но я не знал, что ты за свободные отношения. Потому что меня, блять, это не устраивает. Меня не устраивает то, что мой парень берёт номер телефона у какой-то шалавы, когда я нахожусь в метре от него. Нет, вообще, даже когда меня нет рядом. — Ты ревнуешь. — Нет. — Я не брал у неё номер телефона, Лу. Она дала мне визитку, чтобы мы смогли позвонить в магазин на следующей неделе, узнать, пришли ли чехлы для машины. Для твоей машины, — улыбаюсь ещё лучезарнее, надеясь на взаимность. — Я положил эту визитку к тебе в бумажник, милый. И да, ты ревнуешь. — Нет, я не ревную. — Хорошо, но я всё равно хочу сказать тебе, что люблю тебя, — он раскрывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю. — Да, я не говорил этого раньше. Никому не говорил, Луи. Но я чувствую это, знаю, что сейчас именно тот момент, когда я доверяю тебе больше, чем себе, а это значимо. Я люблю тебя и это очевидно, но я должен это сказать. Нет, не должен, я хочу сказать тебе это. Чтобы ты знал, что наши чувства взаимны. Прости, что мне понадобилось немного больше времени, чтобы признаться, но теперь я уверен в том, что моё сердце не страдает от болезни, и каждое покалывание — это лишь реакция на твоё присутствие, а не признаки инсульта. Я люблю тебя и никогда не скажу обратного. Я не смогу сказать это, потому что если ты полюбил однажды по-настоящему, то это уже не лечится. Это уже не исправить. Даже если я буду кричать о ненависти к тебе, это будет жалкая ложь, не стоящая ничего. Не стоящая ни тебя, ни кого-то ещё. — гулко сглатываю от нехватки воздуха, опуская взгляд на ключицы напротив, — Ты должен знать, что мне понадобилось много времени, чтобы признаться себе в этом, потому что меня пугает это чувство. Ты не должен меня осуждать за это. Прежде, чем я взял себя в руки, мне пришлось пережить слишком много ненависти и лжи, но теперь… Теперь я снова живу, пытаюсь жить, игнорируя все сомнения и воспоминания. Живу ради тебя, ради того, чтобы быть с тобой и видеть твою улыбку, твои глаза. Чтобы слышать твой голос и ощущать твой аромат, чувствовать соприкосновение твоей кожи с моей. Потому что это — моя единственная зацепка. — Гарри, — наступает продолжительная пауза. — Да, я ревную тебя. Поднимаю на него взгляд, не веря своим ушам. Отличный ответ, отличный. Он широко улыбается, пытаясь сдержать смех, а я пихаю его в живот, задыхаясь от возмущения. Если быть честными, мне не был важен его ответ, потому что главное то, что теперь он знает, что нужен. Знает, что любим. И я начинаю щекотать его, заставляя смеяться. Наслаждаюсь его звонким смехом, разносящимся по всему пляжу. Пусть эти очаровательные нотки подхватит ветер и разнесёт по всему миру, чтобы каждый услышал эту прекрасную свирель. Чтобы каждый улыбнулся. — Ты идиот. — Я даже готов поделить с тобой свой завтрак, — он лучезарно улыбается, шепча это куда-то мне в шею. — И, наверное, даже ужин. — Тебе не кажется что это слишком, Луи? Даже я не готов поделить с тобой ужин, как бы не любил. Снова дразню его, вырываясь из жарких объятий и несусь навстречу ветру, откидывая свою футболку на мокрый песок. Его рубашка падает следом, а меня уже встречают ласковые солёные язычки, облизывающие ноги. Широко улыбаюсь, не решаясь пройти дальше в холодные воды. Хочу обернуться вокруг своей оси, чтобы вернуться к тёплому пледу, словно трус, но не успеваю воплотить свои планы в реальность. Чувствую крепкие руки на своём животе, а ноги больше не касаются песка. Луи схватил меня на руки, не давая спастись от ледяных волн, смело шагая в самую пучину. Тишину прерывают лишь наше тяжёлое дыхание, а воздуха в комнате совершенно не хватает. Я мечтаю открыть окно нараспашку, потому что невыносимый жар по всему телу изничтожает нас обоих. Комната пропитана зноем и запахом дикого желания, похоти, ненависти и любви, податливости, жестокости и ласки. Я с придыханием шепчу что-то себе под нос, сам не разбираясь в своей речи. Горячие губы Луи спускаются всё ниже от моего живота, мучительно медленно и обжигающе. Ещё всего пара движений и я почувствую его прикосновения на моём набухшем члене, но он медлит, избивая меня изнутри. Тихонько постанываю, умоляя об его прикосновениях, но он снова затыкает меня нежным поцелуем, оставляя на моих губах привкус мятной жвачки. И я готов разовраться на части, чтобы не дотронуться до себя самостоятельно, но он прекращает мои мучения, неловко сжимая мой член через мерзкую ткань боксёров. В тот момент любое трение мне казалось мерзким и раздражающим. Я был так возбуждён и убит, что желал лишь почувствовать его кожу на своей, его нежные губы на своём члене и не был уверен в своих возможностях. Не был уверен, что продержусь ещё хотя бы пару минут. Снова ною, не в силах сдерживать комок нервов и нахлынувшего экстаза, цепляюсь за простыни, готовый порвать их в клочья, но Луи уверенно перекладывает мои руки к себе на плечи, позволяя оставлять синяки и царапины. Я наслаждаюсь каждым его неловким движением и этого более, чем достаточно для того, чтобы тихий стон раздался по всему помещению. Цепляюсь за ремень на его джинсах, пытаясь расстегнуть, но пальцы предательски дрожат, не слушаясь. Он перехватывает мои запястья снова, стягивая с себя ненужную одежду самостоятельно. Я боюсь открыть глаза, чтобы посмотреть на него, увидеть его полностью открытым и моим. Зарываюсь лицом в подушку, словно упрямый ребёнок, но его ласковая рука проходит по моей розовой щеке, призывая вернуться в реальность. — Ну же, открой глаза, Хазз, — тихое шептание прерывает тишину, и я не в силах ослушаться, послушно распахивая глаза. — Я люблю тебя. — Поцелуй меня. Он бережно гладит меня по щеке снова, вызывая ещё больший жар. Чувствую его влажные губы на своих, ласкаю их языком, пытаясь передать свои чувства таким способом, потому что не готов сказать их вслух. Да, осознание того, что я люблю этого человека, уже стукнуло мне в голову, но прежде, чем оглашать, мне понадобится время. Возможно много времени. Возможно, когда решусь сказать эти слова, уже будет слишком поздно. Это самый любимый вкус мяты, который я пробовал. Жадно поднимаю голову с подушки, когда он пытается разорвать поцелуй, чтобы получить свою порцию воздуха. Луи улыбается сквозь поцелуй, но задыхается, поэтому ему приходится отстраниться. Я тоже задыхаюсь, но мне мало. Не нуждаюсь в воздухе. Морские брызги — ничто, по сравнению с огромными волнами, накрывающими нас с головой каждый чёртов раз, потому что Луи не отпускает мою руку и не позволяет убежать снова. И я ненавижу его за это. Нет, я люблю его даже за это, хорошо. И плевать, что мои слова походят на типичные мысли влюблённой дурочки из седьмого класса, что поделать, если это так? Очередная волна накатывает на нас с огромной скоростью и я трусливо прижимаюсь к Луи всем телом, чтобы наши руки не расцепились. Не хочу утонуть. Не хочу, чтобы он утонул. Какие-то склизкие водоросли обвивают мою ногу, и я визжу на весь пляж в панике, мотая ногами во все стороны. Луи снова заливисто смеётся, но заботливо заныривает под воду и освобождает меня от этой мерзости. — Это была медуза, — он пожимает плечами, глядя на меня. А меня вновь охватывает паника. Знаю, что он просто издевается надо мной, но готов подыграть ему. Брызгаюсь и пытаюсь отплыть на берег, но всё тщетно. Улыбка не слетает с наших лиц, а беспорядочные крики слышны даже на трассе, но, похоже, всем плевать. И мне тоже. Моя кожа немного щиплет. Морская вода обмывает каждый шрам и царапину, сглаживая рубцы с каждой секундой всё больше. Я не могу быть полностью излечим, но это значительно помогает справиться с собой. Вновь поворачиваюсь к Луи и зазываю его на берег, и тот охотно соглашается, клацая зубами. Берег совсем близко, но мы так долго идём до него, что меня успевает захватить ощущение усталости. И я понимаю. Мы не можем добраться до берега. Не вместе. Его губы на моём члене, мои всхлипы и громкие вздохи. Его руки на моих бёдрах, моя податливость и желание подчиняться. Его пальцы густо покрыты прохладной смазкой, а я стыдливо расправляю ноги в разные стороны, покрываясь румянцем. Луи поддерживает меня, поглаживая напряжённый живот, и очень этим помогает. Мы оба волнуемся и не слишком опытные в этом. И все эти неловкости, неуклюжести и неумелость — так и должно быть. Это наш первый раз. Мой первый опыт с парнем. Это нормально, я успокаиваю себя этим. Это идеально. Всё идёт идеально. Он идеален. Луи. Ловлю на себе тёмный взгляд голубых глаз. Луи молча спрашивает моего разрешения, и я легко киваю, закусывая нижнюю губу. Ещё пару секунд он медлит, подставляя пальцы ко входу, но замечая мою нетерпеливость, медленно надавливает и входит. Ах, чёрт возьми. Тяжело дышу, опуская взгляд на его острые ключицы. Он аккуратно продвигает пальцы, давая мне привыкнуть хотя бы к двум. Некоторое время спустя, когда я уже не воспринимал так остро каждое его движение, я дал согласие на третий палец, хватаясь за простыни в ожидании.И он прошёл на удивление не так болезненно, как ожидалось. Луи всё ещё ласково поглаживал мою кожу, успокаивая, пытаясь найти простату и избавить меня от резких мучений. Он что-то неразборчиво шептал, отвлекая меня от боли, и, наконец, ему это удалось. Отчаянный стон вырвался из моей груди, когда Луи нашёл ту самую точку, заставляющую всё моё тело колыхнуться, а сердце забиться с новой силой. Жар накрыл меня с головой, когда он повторил свои движения, снова, снова. И стены казались тонкими и ненадёжными, а окна недостаточно звуконепронецаемыми, кровать казалась воздушным облаком, а простыни шёлковыми. Нащупываю его бёдра, даже не отрывая взгляд от сочных губ Луи, снова прогибаюсь в спине и сильно сжимаю пальцы, заставляя Томлинсона терпеливо закусить губу. Вероятно, я оставил на его теле слишком много синяков и царапин. Мне жаль. Голубоглазый выходит из меня, и я притягиваю его на себя, чтобы почувствовать вкус его губ снова. Он невесомо нависает надо мной, напрягая каждую мышцу, боясь сделать мне больно и повредить, и без того, израненное, тело. И я питаю огромное желание, чтобы он сделал мне больно, причинил мне этот урон, чтобы избавиться от морального напряжения, но сдержанно обнимаю его за шею, касаясь бархатных губ. Время идёт, а мы оба измотаны, и наши глаза горят нечеловеческими желаниями. Он ещё раз целует меня в шею и выпрямляется, доставая презерватив из прикроватной тумбочки. Останавливаю его, перехватывая запястье. — Я чист, — практически шепчу это, но он прекрасно услышал и понял меня. Я хочу чувствовать его. — Ты доверяешь мне? — Полностью. Морось перерастает в проливной ливень, поэтому наша мокрая сумка и зонт покоится на заднем сидении, а нас самих можно выжимать. Луи снова не пустил меня за руль, ссылаясь на то, что дорожит своей жизнью. Но этот идиот снова забыл, что именно я подрабатывал его личным водителем в первые дни работы в их доме. Выдвигаю свои аргументы, готовый бороться до конца, но с Томлинсоном невозможно спорить. Невыносимо. Этот парень был рождён для споров. В конце каждой нашей перепалки я чувствую себя необразованным дитём, но он довольно улыбается, готовый опустить меня ещё раз. Хорошо, пару раз мы даже чуть не подрались из-за моей ревности к Малику, из-за его ревности, из-за того, что мы оба слишком глупы и несдержанны, чтобы спускать эмоции на нет. Нам обоим не так много лет, чтобы вести себя как взрослые, мудрые люди. Я не умею контролировать свои эмоции, а Луи слишком амбициозный и громкий. Окна в машине закрыты и дождевые капли, размером с футбольные мячи, рвутся к нам, отстукивая по стеклу свою грустную мелодию. Но если на улице всё не совсем ярко и жизнерадостно, то в салоне ауди музыка льётся из колонок, а смех нескончаем. Луи вспомнил о моём горьком опыте, когда Донсон заставил меня мыть Армстронга. Несносный пёс извалялся в грязи в саду и был похож на огромное чудище (той самой грязи, в которую когда-то свалился Луи). Мои жалкие попытки смыть с него хотя бы часть этой глины не увенчались успехом, и, в итоге, весь дом стоял вверх тормашками. Пёс вёл себя слишком безобразно и неуправляемо, поэтому я быстро свалился в ванную, полную воды, а Армстронг трусливо убежал в комнату к Луи. Не стоит забывать, что они лучшие друзья. Мы с Томлинсоном тогда не очень ладили, но это было незабываемо. Он тогда очень помог мне с этим делом, ведь пёс слушался его во всём. Тем не менее, мне всё ещё стыдно за тот случай, поэтому я невольно краснею и заставляю Луи заткнуться, но это раззадоривает его ещё больше. Приходится без спроса запустить руку под его футболку, вынуждая его понервничать. Я чувствую Луи. Я чувствую его в себе, но это невыносимо больно. Острая боль прокатилась по всему телу, заставляя меня зажмурить глаза с такой силой, что вокруг всё потемнело. Хочу чувствовать его в себе и наслаждаться каждой минутой, любить эти минуты, но не выходит. Моё тело отторгает его, а безутешные всхлипы заставляют Луи остановиться. Пожалуйста, не стоит, не останавливайся. Я смогу стерпеть это. Требовательно хватаю его за руку с просьбой продолжить, и он слушается, медленно углубляясь. Хватаю ртом воздух, пугая Луи ещё больше, чем раньше. — Гарри? Хочешь, мы можем прекратить? — Томлинсон почти впадает в панику, нежно поглаживая мою ладонь большим пальцем, но я отрицательно киваю, раскрывая глаза. — Слышишь? Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Нет, только не останавливайся, пожалуйста. Я смогу, Лу. Я хочу этого, я хочу тебя и всё прекрасно, просто дай мне время, — он понял бы меня и без слов, но даже такое подтверждение его немного успокоило. Луи медленно двигался, пытаясь подстроиться под моё дыхание, а я был бесконечно благодарен ему за понимание и нежность. — Подожди, совсем немного, расслабься. Попробуй расслабиться, Хазз, — я поглаживаю его ключицы, стараясь слушаться его всем телом, но ничего не выходит. Ничего. Ничего. — Не задерживай дыхание, дыши и у тебя получится. Слышишь? Он заговаривает мне зубы, отвлекая от ноющей боли, и это снова работает. У меня выходит расслабиться, а он попадает по нужной точке, вызывая мой приглушённый стон. Боль постепенно улетучивается, сменяясь подступающим экстазом, и Луи умело подобирает ритм, постепенно переходя от медленного до более быстрого. Он буквально выбивает из меня новые порции стонов, поддерживая меня и в этом. Его соседи, вероятно, прокляли весь мир, но плевать, как я вообще могу думать о соседях в такой волнующий момент? Простыни превратились в бесполезную тряпку, смятую и никому не нужную. Он сжимает мои бёдра руками, оставляя синяки, но это будут лучшие отметины, которые я когда-либо получал. Никакие женские царапины, блеск для губ на моём теле, — ничто из этого не сравнится с этими отметинами. И я смогу любоваться ими вечно, готовый позволить Луи ударить меня, чтобы получить новые. Пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, а дыхание давно сбито, я задыхаюсь. Снова смотрю на Луи, но он, похоже, и не сводил с меня глаз. Приподнимаюсь с подушки, обнимая его за шею и оказываюсь сверху, не могу сдержать желания поцеловать его, но когда наши губы соприкасаются, он резко входит в меня, выбивая из меня томный стон. И он улыбается, сквозь поцелуй. А я тоже не могу сдержаться, потому что это было слишком интимно. Я чувствую, как разряд тока готов ударить меня со всей силы. Внизу живота давно начало жечь и, кажется, там теплится самое прекрасное чувство. Вновь падаю на подушки, позволяя Луи взять надо мной полный контроль, и это оказалось последней каплей. Яростно сжимаю в руках скомканную простынь, понимая, что мои костяшки цвета свежего снега, а экстаз выше меня, сильнее, он давит, он заставляет меня кричать от смешанных эмоций. Это всё Луи, он вынуждает меня чувствовать этот незабываемый комок в животе. То, как темнеет в глазах и не слушаются конечности. Я изливаюсь на свой живот, немного пачкая простыни. И я делаю это с именем Луи на губах, не в силах сказать что-то ещё. А ничего больше и не нужно, этого было больше, чем достаточно. Потолок уплывает куда-то в сторону, глаза закрываются сами по себе. И я чувствую, как Луи кончает буквально через минуту, целуя мою скулу. И я благодарен ему за это. Потому что ощущение того, что я действительно люблю его, всё ещё бьёт по моему наболевшему мозгу. Протираю свой и его живот простынёй и откидываю её на пол. Луи падает на соседнюю подушку в бессилии, а я притягиваю его к себе, как самую любимую плюшевую игрушку из детства, и кладу голову к нему на плечо. Только он — далеко не плюшевый, далеко не игрушка. И мы далеко не невинные дети. Мы уже въезжаем в Лондон, когда салон автомобиля заполняет звонок мобильного Луи. Я вытаскиваю телефон из его джинс и подаю ему, придерживая руль. Звонит его отец, я чувствую это по тому, как меняется выражение на лице Томлинсона. Он вовсе не ненавидит его, нет. Просто его тон становится куда более холодным и напоминает металл, когда речь заходит о мистере Томлинсоне. И сейчас ничего не меняется. — Да, я слушаю, — Луи справляется с управлением машины довольно легко, но я всё ещё придерживаю руль, на всякий случай. — Нет, я не собирался домой. Гарри со мной, он помнит о завтрашнем дне, да. Немного хмурюсь, когда слышу своё имя. Мистер Томлинсон говорит обо мне с Луи и это немного странно. Я невольно вспоминаю, что сегодня последний день отпуска и откидываюсь на кресле, хватаясь за голову. Ненавижу эти дни, когда ты не можешь взять себя в руки после выходных. Луи всё ещё холоден и держится непринуждённо, а я наблюдаю за ним. Мне нравится его манера общения. Чёрт, ладно, мне нравится всё, что касается его, но я же гордый, я не скажу ему об этом. — Я же сказал, что не собирался заезжать домой. Я собираюсь в студию, а Гарри к родителям, — здесь Луи соврал, но это правильно. Было бы не совсем корректно, если бы мистер Томлинсон узнал, что мы ночуем вместе. Боюсь, что это вызовет подозрения. — Это срочно? Могу я подъехать один? И снова хмурюсь. Тон Луи смягчается, но взгляд остаётся таким же ледяным, как и секундой раннее. Отворачиваюсь к окну, не желая больше подслушивать разговор, но Луи накрывает мою руку своей, зажимая телефон между ухом и плечом. Улыбаюсь ему и придерживаю мобильный, чтобы Томлинсону было удобнее вести машину. — Ладно, если это так срочно, то я скоро буду. Я и Гарри, да. Пап, я понял, что тебе нужно с ним поговорить, но мне сейчас не очень удобно. Я за рулём, ладно? Увидимся позже. С этими словами их диалог заканчивается, а Луи недовольно откидывает телефон в бардачок. Вопросительно смотрю на него, но он всё ещё молчит, уходя в себя. Не собираюсь на него давить и настаивать, снова отворачиваясь к окну. Дома сменяются слишком быстро. Напряжение в салоне нарастает до такой степени и плотности, что ещё немного и его можно будет есть ложкой. В итоге уговариваю Луи остановиться около кафе, чтобы насладиться любимыми слойками и молочным коктейлем.

Сворачиваюсь клубочком, как какое-то избитое отребье, утыкаясь носом в его грудную клетку. Луи дышит с каждым разом всё размереннее, поэтому легко догадаться, что он засыпает. Поднимаю голову, чтобы убедиться в этом, а затем свободно падаю на соседнюю подушку, стараясь не тормошить его и не разбудить. Ограждаюсь от всех. От всего, что меня окружает. И глаза снова щипит от непрошенных слёз. Щёки снова мокрые и раскрасневшиеся от огромного количества влаги. Я не могу успокоиться, рыдая, как последняя девчонка, но, знаете, говорят, что плачут не маленькие мальчики, а мужчины. Могу утешить себя только этим. Новая порция горьких слёз и снова всхлипы, приглушённые из-за того, что я уткнулся лицом в мокрую подушку. Руки снова тянутся к телу, а пальцы ощупывают швы и порезы. Не представляю, сколько шрамов останется, но они всегда будут напоминать мне о моём провале. О моей беспомощности. О том, какой я жалкий в глазах окружающих. О том позоре, что пришлось пережить моим родителям и Луи. Им невероятно стыдно за меня, я уверен в этом.

— Хорошо, Льюис. Поторопитесь. Мужчина остаётся не выслушанным, потому что на том конце связи повисли короткие гудки. Он разгневан. Его, и без того, тонкие губы, превратились в одну сплошную линию, а на лбу давно засела морщина негодования. Спустя некоторое время, он готов рвать и метать, но всё ещё сидит в своём кожаном кресле, перебирая документы, пока его взгляд не падает на этот злополучный конверт снова. Море сомнений было подавлено, когда мужчина раскрыл его и вытащил оттуда целую стопку фотографий, мельком разглядывая одну за одной. С отвращением отшвыривая одну за одной на стол, не желая смириться с увиденным. Не желая верить своим глазам.

Эй, Гарри, я люблю тебя.

Я понял. Мы не можем добраться до берега. Не вместе.