Бессонница Черного города

— Вы не видели моего внука? Он ещё совсем ребенок, крошечный… Я… Я его потеряла и никак не могу найти! — слезы сильным потоком хлестали из побледневших глаз пожилой женщины, если не сказать старой. У нее была темная кожа, почти черная от времени и грязи, в которой они ютились. — Нет, простите, — Итачи отвечал безучастно, руша надежды мужчин и женщин, всё ещё думающих, будто за пределами пещер остались выжившие. Мина шла впереди, прокладывая ему дорогу среди темных коридоров, пропахших сыростью и плесенью. Она совершенно не обращала внимания на мольбы стариков о помощи, должно быть привыкла. Как к этому можно привыкнуть, Итачи не понимал, но знал достаточно хорошо, что к любым условиям в жизни нужно приспосабливаться, иначе эти условия поглотят тебя. Так и они — выжившие Черного города, не все оказались достаточно сильными, чтобы преодолеть выпавшее на их долю испытание. Старики пострадали первыми: длительная бессонница и неготовность принять стремительно изменившуюся реальность подкосила многих. Эта женщина искала своего внука, кто-то грыз камни, что-то невнятно бурча, кто-то плакал и ходил под себя, причем трудно было сказать, что является причиной, а что следствием. Старики, отжившие свой век, оказались не готовы принять изменившиеся условия быта, в этом плане дети оказались куда живуче. Вся молодёжь занималась полезными для общины делами, стариков держали отдельно и не столько для того, чтобы не мешали, сколько для их собственного же блага. Имея старческие проблемы с памятью, вряд ли они могли найти выход из этих лабиринтов. Учиха старался отстраниться от личного восприятия, он впервые испытывал жалость по отношению к людям, хотя до этого считал, что все они достойны того, что заслужили. Но видеть, как старики, словно болванчики, упираются головой в стену, но продолжают идти, даже для него было слишком. А ещё пугали условия жизни, их даже спартанскими не назовешь, скорее, условий совершенно не было. Вся часть туннелей, длинная и путанная, с низкими сводами и узкими переходами, давящими на сознание, пропитанными стойким запахом сырости и грязи, напоминала свалку какого-нибудь крупного промышленного города. Захламленная старыми тяпками, которые постирать стоило ещё в прошлом тысячелетии. Им негде было помыться, негде было подышать свежим воздухом, они спали во влажной грязи от капель, что стекали вниз по стенам, оседая конденсатом после дневной жары, червях и отходах собственного тела, туалета так же не предусмотрено. Впрочем, они были живы, и, наверное, это главное. Общий психоз или паранойя? Насколько здоровым мозгом нужно обладать, чтобы не поддаться общему влиянию? — Нам сюда! — Мина сменила курс, сворачивая чуть в сторону среди раскидистых природных лабиринтов когда-то вымытых потоками воды в скалистых породах. Старики остались позади и, не видя их убогости бытия и разложения собственной личности, даже дышать стало легче. Он старался не думать о людях и о том, что им пришлось пережить — эти мысли лишь сбивали бы его с толку. Узкая вереница проходов поднималась выше и до удивления приятно, оказалось, вновь почувствовать свежий воздух, ударивший прямо в лицо. Небольшой грот, в семи метрах от уровня земли, заполняли люди. Самих их было всего трое и посему легко понять насколько скромное пристанище они себе выбрали для видения наблюдения, хотя стратегически верное. Над входом в пещеры, закрытым тяжелой решеткой, всё, что требовалось — не допустить вторжения извне. И если численность спящих окажется больше, нежели могут выдержать стальные прутья решетки, в ход вступало оружие. Молодых мужчин было трое. Одного Итачи уже видел на входе и даже запомнил имя — Хидан, с безумным взглядом малиновых глаз и суровым выражением лица. На всех смотрел так, точно желал выпотрошить, взгляд серийного маньяка убийцы. Он сидел на корточках, теребя зубами веточку, словно она была в чем-то виновата, и руки его непроизвольно поглаживали затвор карабина. За спиной висела коса, довольно странная, видно, что владелец сам приложил руку к её созданию, закрепив на держаке целых три лезвия. Не желал допустить близкого контакта с зараженными, впрочем, Итачи не мог не согласиться с ним, после ночи проведенной в их обществе ему и самому хотелось держаться подальше. Хидан молчал, устремив взгляд на тропинку, словно выжидая начала представления. Солнце ещё не успело скрыться за горизонтом, и все охранники пещеры пребывали в трепетном ожидании. В условиях невозможности выспаться скука самое страшное из всех зол, что могла приключиться. Второй блондин, с удивительно длинными и пушистыми волосами, тщательно вымытый и начищенный, почти блестел в лучах алого заката, лишь слегка отражая багрянец, будто покрытый тонким слоем крови. — Дейдара Тсукури, — он единственный, кто проявил интерес к персоне Учиха, протянув руку в знак приветствия, хотя горящие глаза настораживали. — Учиха Итачи, центральное управление полиции, — Итачи не считал нужным скрывать свое назначение, в конечном счете, всем им будет полезно сотрудничать. Дейдара закусил губу, искоса поглядывая на него, улыбаясь фальшиво и цинично, будто улыбка не принадлежала ему. — Так ты из центра! — воодушевился блондин, подбираясь ближе настолько, что Итачи ощутил запах его загорелой кожи под самым носом. — У тебя же есть друзья в разведке? — Причем тут это? — вопрос озадачил Учиха и он не сразу нашелся что ответить. На выручку пришла Мина. — Не слушай его, у него крыша поехала! — рыжеволосая бестия, совершенно бесстрашная и суровая, протянула Итачи револьвер. Барабан заполнен полностью, но больше патронов не дали. Выходило, крутись, как хочешь. Учиха быстро осмотрел оружие и засунул его за пояс брюк, чтобы всегда был под рукой. Осторожность никогда не помешает. — Ничего я не тронулся! — возмутился Тсукури, кажется ни на шутку расстроившись таким пренебрежением к себе. — Ты ничего не понимаешь в моем предназначение, я — спаситель этого мира! Блондин так распалился, что едва ли слюной не брызгал от охватившей его ярости, активно размахивая руками так, что казалось ещё немного и взлетит. Импульсивный тип, пожалуй, даже слишком. — Ну, конечно, — Мина обреченно покачала головой, словно сожалея, что вообще с ним знакома. — Коды доступа к ядерному оружию спасут мир. — Ты не понимаешь! — голубые, светящиеся глаза блондина вспыхнули сильнее, испепеляя силой собственной ярости. Он был готов глотку перегрызть за свою идею. — Мир перенаселен! Люди — вирус, прижившийся на поверхности! Мы убиваем свою планету, свой дом! Люди должны исчезнуть! Это моя миссия — положить конец этому миру! — Ну конечно, — девушка устало потерла глаза тонкими пальцами, не желая продолжать данный разговор. Странно, конечно, но Итачи и сам не раз задумывался об этом, о том, что люди лишние на этой планете и что им здесь не место, но не вирус, а, скорее, паразит. Люди делают с миром то же, что паразиты с людьми в Черном городе — уничтожают всё, до чего только могут дотянуться. Разве это справедливо? И в чем тогда смысл? — Не думаю, что запуск ядерного оружия спасет ситуацию, — произнес Итачи, сам не понимая, кто дернул его за язык. Но блондин призадумался, словно никогда раньше не принимал данного расклада в расчет. Мина с удивлением посмотрела на Учиха, весьма впечатляюще, для первого раза. Всего одна фраза и неугомонный Дейдара замолчал. Уму непостижимо. — Вы все сдохните, так или иначе! — монотонно пробасил Хидан, так и не отведя взгляд от дорожки. Солнце погасило последний кровавый луч за линией горизонта, погрузив мир в сизые сумерки. — Пришла новая эра, новый Бог родился в этом аду, и он никого не пощадит! — Все мы лишь марионетки, — неожиданно подал голос человек, на которого до этого времени не обращали внимания. Он сидел в самом дальнем углу грота, закутавшись в плащ, старательно пряча свое лицо от посторонних глаз, а с наступлением сумерек он и того больше растворился в тени. — Заткнись ты, падла! — тут же отозвался Хидан, неожиданно возбужденно подскочив на ноги, глаза его готовы были метать молнии на поражение. Такого всплеска Учиха не ожидал и, на всякий случай, решил отступить в сторону, чтобы его не задели в случай разборки. Он не планировал тут задерживаться — послать сигнал, передать сообщение и домой. Больше ничего в его планы не входило. Итачи подсознательно чувствовал, что задержись он среди них — сойдет с ума. Либо умрет сам, либо убьет кого-нибудь другого, не исключался вариант и массового убийства. Не прошло ещё и суток, а нервы были на пределе. — Держись от них подальше, — шепот у самого уха не застал Учиха врасплох. Мина лишь единожды подкралась сзади, теперь он понимал происходящее и был готов в любой момент. — Они хорошие парни, но свихнулись. Хидан верит в своего Бога, Джашина, который готовится сойти на землю и покарать язычников. Дейдара мечтает о ядерном взрыве, чтобы освободить планету. А Сасори, это вообще отдельная история. Он тихий, но это его единственное положительное качество. Он уверен, что люди это куклы, что нами играют, а мы не понимаем этого. Он несколько раз пытался вскрыть себя и других выживших, чтобы доказать, что вместо костей в наших телах дерево. — Тяжелый случай, — ухмыльнулся Учиха, разворачиваясь, и его глаза встретились с взглядом зеленых глаз девушки. Что-то в ней было не так, но пока он не мог с уверенностью сказать, что именно. — Не скажи, — Мина пожала плечами, не разрывая зрительного контакта. Тонкие пальцы её лениво скользили по лацканам пиджака Учиха и на губах мелькнула тень соблазнительной улыбки. — Эти люди уже два года не спят больше семи минут. Их мозг съел сам себя, изжил запасы. — Что, прости? — Итачи не понимал, о чем она говорила. Док ещё не посвятил его во все тонкости их выживания, но слова эхом отразились в голове полицейского: «Стоит только заснуть глубоким сном и выхода больше не будет». Значит семь минут. Не густо. Мина не ответила на его вопрос, прочитав всё в его глазах. Странное стечение обстоятельств, но обычно никто не мог вынести его взгляда, а уж читать по нему тем более. Она такая же, как он? Или в этом есть другой смысл? *** Комната конференц-связи центра патологии мозга Токийского медицинского университета ничем не отличалась от других в этом же здании. Всё те же невыносимо белые кафельные стены, от которых отражается свет люминесцентных ламп и больно режет по глазам. Ни одного окна, лишь гладкие, идеально чистые стены и пол. И если бы ни большой экран монитора посреди стены, она была бы похожа на типичную палату, такую же, в которой лежит пациент. Профессор Хамура поправил воротник халата, тщательно отглаженного, без единой складочки. Педант во всем, до самого мозга костей. Ухоженный, причесанный, совершенно чистый. Санитария во всем. С монитора на него смотрел глава комиссии, ожидая услышать хорошие новости, но у Хамуры их не было, да и не могло быть, поскольку он не имел понятия о том, что за странный недуг поглотил разум человека в палате. Глава комиссии ему никогда не нравился, совершенная противоположность Хамуре: всегда всклокоченные волосы, словно птичье гнездо, серебристого оттенка седины, лицо скрыто за маской, а правый глаз пересекал уродливый шрам. Этот человек больше напоминал Франкенштейна, чем выдающегося борца за свободу нравственности и прав пациентов. Противная физиономия. Хамура постоянно сотрясался внутренне, когда ему предстояло столкнуться с этим лицом. — И что вы хотите от меня? — глава комитета запустил руку в волосы, еще больше растрепав их, и Хамура закатил глаза, куда ещё больше неряшливости-то? — В который раз я пытаюсь до вас донести простую мысль, Хатаке-сан, — профессор удрученно вздохнул. Столько споров, но эффекта ноль, точно со стенкой разговариваешь. — Я не смогу найти причин, пока не вскрою мозг пациента. Все тесты не дают полной картинки происходящего. Я уверен, что мы найдем причины, мне нужно лишь ваше разрешение и тогда вы получите все ответы! Хатаке Какаши, а именно так звали этого несговорчивого человека по другую сторону монитора, никогда не разделял мнения профессора, а по тому Хамура считал, что и говорить с ним совершенно без толку. Сейчас он молчал, задумавшись, но профессор наперед знал его ответ. Хотя, почему он должен подчиняться какому-то комитету, члены которого успешно эвакуировались, а вот врачей и специалистов оставили в этом аду. Откуда им знать какие трудности им приходилось преодолевать ежедневно. Хамура был уверен, что сейчас Какаши лежит где-нибудь на пляже закрытого частного острова и потягивает коктейли через трубочку, в то время как ему самому приходится выживать запертым в здание университета. Хамура уже давно не видел своих родных, не имел понятия о том, что стало с его женой и детьми. Но это ведь никого не волнует. Какаши обещал все узнать, но пока молчал. Лжец! — Профессор Хамура, вы понимаете, что хотите подвести меня под монастырь своими требованиями? — началось! Именно этого Хамура и ждал. — Ваш пациент не умирает, он жив и здоров, а ваша задача его разбудить и найти лекарство! Это всё, что от вас требуется! — Лекарство от чего! — возмутился профессор и, будь Какаши сейчас здесь, то точно ударил бы его по лицу со всей своей силы. — Не знаю, профессор. Я не ученый, как вы, но найдите другой вариант. Я не позволю вам вскрыть мозг живого человека! — Тогда я его убью! — взбесился Хамура. Как этот Какаши не поймет, что миллионы жизни могут оказаться спасенными благодаря одной, разве это великая жертва? Сколько человек ежедневно умирает на улицах. Нет, в понимании профессора одна жизнь совершенно того не стоила. — Если с пациентом что-нибудь случиться, вы знаете, что вас ждет, профессор. Мы живем во времена военного режима! Хатаке отключился, оставив Хамуру в ужасном состоянии: потерянном и расстроенном. Куда катиться мир? Где те амбициозные и увлеченные люди, которые были готовы пойти на любые жертвы? Другой вариант? Какаши что, хочет чтобы он отправился на охоту? Вышел из убежища? Совершенный псих! Но Хамуре ничего иного не оставалось, найти зараженный мозг можно было лишь на городских улицах, в этом аду. *** Обшарпанный подъезд типовой пятиэтажки. В воздухе витает запах пыли и сырости. Молодой человек курит на лестничной клетке, устремив недвижимый взгляд угольно-черных глаз в одну точку за грязным, со следами испражнений птиц и мух, покрытым разводами стеклом. Его иссиня-черные волосы ниспадают длинной челкой на лицо, слишком отросли за последнее время, но он не обращал на данное неудобство внимания, а на затылке причудливо топорщились, словно он только что поднялся с постели. Тонкие, узкие, аристократические черты лица, бледно-матовая кожа и темные круги под глазами, точно он болен, но те, кто его знают, скажут, что он всегда так выглядел, с самого детства. И все что изменилось в нем от мальчишки, так это глаза — у них стал удивительно тяжелый, меланхоличный и уставший взгляд. Порой они вспыхивали, но чаще злостью или ненавистью, никогда азартом или увлечением. Он напоминал оболочку, совершенно пустую и безжизненную. Одет в черное: водолазка под горло с длинным рукавом и узкие брюки, словно в трауре, но опять же, это его типичный стиль. За окном бушевала жизнь в самых ярких красках серой промозглой осени. Машины гудели на автостраде, до которой из этой серой пятиэтажки всего пара шагов, люди быстро шагали по улицам, прячась под огромными черными зонтами от холодных крупных капель разразившегося ливня. Серое стекло, серый город, серые люди — все типично и до ужаса клоноподобно. Наверное странно, но родной город помнился ему ярко. Сначала солнечным, с махрово-неряшливыми мазками красок, от золотистой охры до кровавого бордо. После город стал черным, как в детской страшилке. Город, в котором нет ни дня, ни ночи — ничего, что различало бы время. Бесконечная черная пустота, что сжирала воздух в его легких до тошноты, до душевного паралича, до ломоты в пальцах, давя смертельной тяжестью на хрупкие, словно стекло, стенки психики. Он сломался, словно мамин вазон, подпрыгнул на поверхности столешницы журнального столика, когда его случайно задели коленкой, и разлетелся на сотни острых треугольных осколков, осыпавшись блестящими искрами под ноги, окрасив звоном прерванной жизни пространство застывшего воздуха, наполнив его тонкими, едва уловимыми вибрациями. В нос ударил тяжелый соленый запах крови, но не с порезанных пальцев, как в случае с вазоном, а той кровью, что никогда не была на его руках, но груз вины, собственной бесполезности и беспомощности, словно паразит, сожрал его изнутри. Он сдался, сломался, разбился — сбежал. Бросил то единственное, что могло придать смысл жизни. Закрыв железным занавесом от себя само понятие слова «Семья». Он выпал из реальности, отверг её, выплюнул, словно она сочилась ядом. Он замкнулся в себе, люди казались фальшивыми и убогими, радующиеся мелочам, точно на них обрушилась манна Небесная. Они были пустыми, жалкими, никчемными — совершенно иными, чем монстры, что терзали его сновидения на протяжении долгих лет. Он сознательно погрузил себя во мрак, отверг всё и всех, закрыл свои страхи и погрузился в свой мир — созданный им самим. Никто не мог даже подумать, насколько сильно он страшится одиночества, насколько сильно боится остаться один. Он сам окружил себя непробиваемой стеной, уйдя от действительности, погрузившись во тьму, но и в его суждениях была логика, его собственная изощренная и разбитая, как и он сам, логика. Сакральная мысль, святой Грааль, что ещё держал прочными узами на бренной Земле, не давая свихнуться окончательно. Он думал, что наедине с самим собой никогда не будет один, никогда никого не потеряет, больше не лишиться части себя. Он был один, так хотел и так чувствовал, но не одинок. Терпкий дым сигареты опалил легкие. Третья за пятнадцать минут, но никакого чувства облегчения или спокойствия, даже тошноты. Ничего, словно чувства вырвали. Его придавила свинцовой плитой та же реальность, от которой он так стремился убежать, забившись в свой маленький Черный мир. Звонок раздался посреди ночи, которые он обыденно, мучаясь от бессонницы, проводил за ноутбуком, в компании кофе и сигарет. Он не ждал звонка, тем более с этого номера, у них было правило, негласное соглашение — разорвать узы и больше никогда не встречаться в реальности. Звонок разрушил типичную тишину его Черного города, но голос был чужим, незнакомым, почти механическим. Он не помнил самого разговора, не осознавал его, да и никогда не был силен в медицинских терминах, но и не помнил, когда последний раз рыдал в голос, кусая губы до крови, давясь собственными слезами и вырывая волосы на голове. Не помнил, когда последний раз ему было так больно, страшно и одиноко. Он был один, но не одинок. Он всегда знал это, чувствовал, догадывался — как бы далеко он не погружался в иллюзию своего Черного города, есть человек, который всегда будет ждать и всегда примет, сколько бы лет их не разделяло, сколько бы гадостей он не наговорил — брат всегда простит и поймет. Его «Семья». *** — Как прошло? — голос прозвучал раньше, чем гулкие шаги раздались на бетонных ступеньках лестничного пролета, отражаясь звонким эхом от серых монолитных стен того же оттенка, что и родной город за окном. Странно, но серый никогда не был его любимым цветом, хотя он всегда стремился к монотонности: темно-синий, фиолетовый, черный. Да, черный стал его любимым оттенком во всей палитре цветов — это был его цвет. Цвет его мыслей, его души, его Черного города. Горечь сигарет опалила горло, сизый дым вырывался клочьями из приоткрытых губ. Взгляд чернильных глаз колко цеплялся за серые пятна реальности за окном. — Никак, — холодный бездушный голос, словно наполненный злобой и ненавистью, однако направленной внутрь его собственного мира. — И что они говорят? — Взъерошенная шевелюра редкого золотисто-пшеничного оттенка показалась в зоне видимости периферического зрения, ненавязчиво, точно опасаясь. У этого парня смуглая, сладко-медовая кожа, словно каждый лучик солнца, пусть и случайный, стремился оставить свой след на его улыбчивом и таком же ясном, как светило в небе, лице. Солнце любило его, свет любил его, его друга любила тьма, черная, всепоглощающая тьма. Улыбчивый блондин опасался смотреть в глаза лучшего друга детства, он не понимал его, не принимал, не считал нужным, но кроме него у брюнета никого больше не осталось. — Мне нужна помощь специалиста.