Бессонница Черного города

Тошнотворная чернота ночи сковала пальцы так, что они не желали двигаться, даже если заставить силой. Сухой пустынный ветер неустанно задувал в грот омерзительный запах разлагающейся где-то внизу плоти. Итачи тошнило. Сложно было сказать, что явилось причиной этого состояния: то ли невыносимая вонь, от которой не куда было деться, поэтому Учиха затыкал нос рукавом, то ли удушающая жара, не желающая спадать даже к середине ночи, то ли нехорошее предчувствие, поселившееся где-то внизу живота, то ли ужасный кофе, кислый привкус которого до сих пор чувствовался на языке, раздражая чувствительные рецепторы. Все казалось сном. Совершенно абсурдным и нелогичным сном, но в то же время чертовски реальным. Желудок скручивался в тугой узел, пока вязкая слюна наполняла рот, вызывая противные спазмы. Итачи всеми силами старался оградиться от реальности, забыться хотя бы на остаток ночи и не думать о месте, в котором оказался, не думать о том, что ждало с рассветом — ни о чем не думать. Черный город грозил стать его персональной могилой, развеяв прах радиоактивным пеплом по безжизненной выжженной пустыне, если спящие не доберутся раньше и не потрапезничают усталыми косточками. Люди, сидящие на самой верхушке карьерной лестницы, не любят долго ждать: эпидемия, эксперименты по контролю разумом, стихийное бедствие — они не желали разбираться, докапываясь до истины и занимаясь поиском виноватых. Причина должна быть устранена и совершенно неважно каким образом и сколько человек пострадает при этом. Эта веха — Рай для военных чинов, уж им бы только взорвать что-нибудь и делу конец. Сейчас Итачи не желал думать об этом. Все его мысли были сосредоточенны на брате, которому за семь лет так и не послал ни единого сообщения. То, что Саске не хотел с ним пересекаться — понятно, но хотя бы с днем рожденья можно было поздравить парой строк! Ничего личного, банальный текст: «С днем рожденья. Ты вырос, маленький брат». И всё же, даже это могло пошатнуть и без того расшатанную психику Саске. Любое упоминание о родстве и семье становилось подобно зажигательному шнуру в наполненном порохом амбаре: медленно тлеет, для того чтобы потом породить взрыв. Саске слишком слаб духом даже для того, чтобы видеть его имя, высвечивающееся на дисплее телефона. Итачи был прав, когда старательно избегал общения с младшим братом, ибо оно бы и погубило его. Хотя, зачастую Итачи ловил себя на мысли, что строчит очередную смс-ку недоступному абоненту в несколько страниц рукописного текста, выражая всё, что накипело за годы упорного молчания. Сказать было много чего, первым делом стоило извиниться за то, что не оказался рядом, когда Саске требовалась особенная поддержка и помощь. Канули в небытие те времена, когда семья Учиха ещё была таковой, всё что от неё осталось — разрозненные и исковерканные ячейки общества, не способные стать полноценными. Уже никогда не встретит с порога квартиры добрая и любящая мать, в белоснежном фартуке, когда с кухни доносится приятный аромат чего-то необычного, но обязательно вкусного. На её белоснежном гладком лице всегда сияла улыбка, когда она ждала своих мужчин к ужину, сползающихся домой, словно мотыльки на огонь. Она всегда находила одобряющие слова, даже когда отец был недоволен, что было не редкостью. Он старался воспитывать сыновей в собственной манере, но никогда не желал им зла. С той аварии все изменилось. Черно-белое фото счастливой семьи, покрытое толстым слоем пыли и гари — треснуло. Саске переживал этот период особенно болезненно, закрывался в себе и возводил прочные стены от брата. Итачи пытался до него достучаться, но чрезмерная занятость вскоре свела эти попытки на нет. Квалификация на должность шпиона отнимала всё его время. Долгие тесты на устойчивость психики, тактическое моделирование, стратегический потенциал — Итачи долгими неделями не появлялся дома, в то время как брат его оставался предоставлен сам себе и все больше отдалялся. Вскоре им даже говорить стало не о чем. Двое людей, проживающих в одной квартире, с одной фамилией, но совершенно чужие друг другу. Такая обстановка нагнетала, и не удивительно, что Итачи был рад, когда сразу после оглашения результатов и последней комиссии получил задание в Бейруте. Он всегда хотел служить своей стране, хотел того и их отец, и даже если теперь его не было в живых, Итачи никогда не решился бы подвести его доверие и надежды. С Саске они не прощались. Итачи сдал все тесты, пережил пытки и откровенное мощное давление на психику, стал третьим среди всей отборочной группы, уступив лишь в том, что имел часть семьи, был единственным, кто мог правдоподобно врать и не вызывать подозрений. Его кристально чистые глаза никогда не подводили, вызывая удивление у матерых агентов. Он не думал слишком долго над заданием. Обстановка в квартире, которую они делили с Саске, сказалась удручающе, так что уже спустя неделю после его получения Учиха Итачи высадился в Бейруте в составе сил НАТО. Пять лет он нёс свое бремя двуликого агента, снабжая миротворческие войска информацией. Потом было ранение в голову, тяжелое, зацепило осколком самодельной бомбы, и долгий период реабилитации, сопровождающийся резким падением зрения. Над его дальнейшей судьбой долго не думали, отправив в отставку, приказав не оставлять после себя следов. Учиха ни минуты не думал, когда убивал женщину и ребенка, своего ребенка. Таков был приказ. Итачи никогда не относился к ним как к семье, таковая у него была лишь в лице младшего брата, поэтому рука не дрогнула. Это лишь прикрытие для отвода глаз — не жалко. Итачи, словно блудный сын, спустя долгие годы возвращался домой. Квартира, ставшая символом счастливого финала, встретила запустением и толстым слоем пыли на шкафах, мебели, полу и даже стенах. В ней давно никто не жил, никто не появлялся. На кухонном столе, под белой фарфоровой чашкой, осталась записка, написанная рукой его младшего брата: «Я не хочу больше знать тебя. У меня больше нет старшего брата, как и у тебя младшего». И Итачи выполнил его просьбу, оставив братишку в покое. Теперь же, понимая, что эта ночь или завтрашняя может стать последней, Итачи уже не был столь сильно уверен в правильности своего поступка. Они же могли все наладить, начать жизнь заново, с чистого листа. Они единственные, кто остался друг у друга: одна кровь, одна фамилия, одна семья. В дальнем углу спорили Сасори и Дейдара, хотя это больше напоминало театральную постановку с одним актером на сцене. Сасори молчал, как и сказала Мина, он тихий, а вот блондин не отличался способностью держать язык за зубами и распинался в пол голоса, доказывая свою точку зрения. …Как погибнет этот мир. Хотя нет, умрет. Дейдара принялся отождествлять себя с миром, тем самым делая его живым, человечным. По собственному опыту Итачи мог с уверенностью сказать, что такие долго не живут. И если блондин ещё причислялся к числу счастливчиков, то лишь по той причине, что находился в окружении ещё больших неудачников все это время. Он несдержан, а это признак слабости. — Заебали! — выдал Хидан, пусть его никто и не слушал. Рявкнул так, что стены затряслись, а уши заложило. И как прикажите работать в таких условиях? Итачи продолжало тошнить и спазмы никуда не уходили. Где-то далеко слышался звук капающей воды. Теплая ладонь сжала плечо, не сильно, но достаточно ощутимо. Учиха едва смог отследить тот момент, когда воспоминания о брате исторглись из его мыслей, заменив их реальностью, или же кошмаром, из которого Итачи никак не может вырваться? — Ты как? — лицо девушки, возникшее перед глазами, вызвало отдаленное узнавание, мелькнувшее в его глазах. Итачи знал, где находился: вонь разлагающейся плоти все еще наполняла маленький грот, жара сводила с ума, тошнило, а теперь ещё и капающая вода давила на нервы — он в Аду! — Нормально, — неохотно буркнул он в ответ, пытаясь улыбнуться, но лицо его совершенно забыло, как это делается. Когда он улыбался последний раз? Должно быть тогда, когда был ещё ребенком и родители были живы. Когда сидел с братом под раскидистым деревом во дворе их многоквартирного дома. Мину передернуло. — Жутко, — честно призналась она, но отворачиваться не спешила. Что-то в его бледном изможденном лице привлекло её внимание. Бисеринки пота блестели на его лбу, то ли от жары, то ли от ужасного самочувствия. Хуже ему ещё никогда не было. — Тошнит? — Скоро пройдет. Кофе ужасный, — ему не хотелось, чтобы его жалели из-за слабости. Мина поняла его и согласно кивнула, отходя в сторону. — Если вздумал блевать, то поторопись! — вновь рявкнул Хидан, но теперь поднимаясь на ноги, напряженно вглядываясь в черноту ночи. — Прутся. Воцарившуюся тишину напряженного ожидания разрушал лишь звук сотен ног, шаркающих по песку. *** Профессор Хамура всегда был человеком науки, если не сказать — трусом. Поэтому Реюзаки с таким интересом и удивлением следила за его приготовлениями перед выходом в бесконечно отвратительный внешний мир. В конечном итоге риск угрозы здоровью сохранялся даже в дневные часы. Пока никто не мог определить каким именно образом вирус или паразит распространялся по воздуху, о нем вообще ничего не было известно, кроме последствий от контакта с ним. Хамура знал обо всех рисках лучше других, но вот в городе не был с тех пор, как первые зараженные были найдены в Черном городе. Тогда правительство опечатало здание университета, собрав все самые светлые умы на борьбу с эпидемией. Хамура единственный, кто ещё не опустил руки и верил, что рано или поздно сможет найти вакцину. Теперь он надевал защитный костюм, который используют в случай химического заражения, неуклюже подпрыгивая на одной ноге, пока пытался втиснуть вторую в неудобную штанину. Со стороны смотрелось забавно, но смешного было мало. Стать свидетелем того времени, когда светило науки отправляют на поиски исходно материала, казалось абсурдом. Куда смотрят военные и чем вообще они занимаются? Хамура знал о вирусе «ortum ex tutoribus», что в переводе звучало как «Хранители снов», всё, что только можно было, но Реюзаки всё равно волновалась за него и даже просилась с ним, но профессор стоял на своем. Пожалуй, ещё никогда ассистентка не видела в нем столько мужественности, как сейчас. Наряженный в желтый костюм хим защиты, профессор Хамура был похож на цыпленка, если бы не ствол дробовика, перекинутый через плечо, о наличии которого позаботился начальник охраны. Всё это настораживало, больше никто не желал составить компанию профессору, который оружия в руках отродясь не держал. Оставалось только надеяться, что он сможет раздобыть подопытного до наступления сумерек. Его провожали, как последнего героя, всем составом университета, уборщица даже слезу пустила. Стоя перед металлическими дверьми шахты лифта, дожидаясь, когда кабинка окажется на нужном этаже, Хамура бросил на ассистентку пристальный и долгий взгляд, словно больше никогда её не увидит, заранее прощаясь и передавая исследование под полный её контроль. Скрипнув, тяжелые створки разъехались в стороны и Хамура шагнул внутрь лифта, словно позволив огромному монстру себя проглотить. *** Темнота оплетала его сознание, давила на воспаленные нервы, притупляя боль и приступы паники. С каких пор он начал так остро реагировать? Уютный Черный город, принадлежащий только ему, давно не вмещался в сознании, словно ему было тесно, и всякий раз вырывался наружу, стоило Саске утратить бдительность. Узкое окно квартиры на пятом этаже тщательно задернутое плотными шторами, чтобы даже намека на дневной свет не проникло в его укромную обитель, хотя свинцовое небо уже третью неделю было затянуто тучами. В такую погоду Саске чувствовал себя особенно уютно в своем выдуманном мире, отряхивая с себя реальность, точно грязь, приставшую к одежде, небрежно, с некой толикой раздражения. За окном, в этой серой промозглой реальности, опутанной километрами проводов, словно стальными канатами, будто держащими его в подвешенном состоянии, не давая сдвинуться с мертвой точки, кипела серая жизнь. Короткий взгляд из-за занавески не принес ничего нового, только воронье, огромные стаи которого кружили над головами и усеивали упитанными тушами провода-цепи. Словно «Обитель зла», часть третья. Кажется, что в следующую секунду они оторвутся с насиженного места и бросятся вниз, выбрав подходящую цель — скольких субъектов эта серая реальность доводит до самоубийства каждый день? Глухой стук в дверь отрывает его от созерцания ненавистной серости за окном и Саске лениво отпускает занавеску, вновь погружаясь в привычные очертания родного Черного города. Так лучше. Саске не был затворником, но без крайней на то необходимости предпочитал за порог не выходить и тем более, если встречу можно было назначить в его собственной квартире, зачем напрягаться. Стук повторился, и он бесшумно двинулся в коридор, даже не взглянув в глазок, чтобы удостовериться в том, кто решился побеспокоить его. Черный город Саске не принимал посторонних, распространяя вокруг гнетущую депрессивную атмосферу, лишающую комфорта и чувства защищенности. Черный город диктовал свои условия и Саске привык подстраиваться под них. Сейчас всё было совсем не так, как должно. Сейчас черное небо покрылось трещинами. Сейчас он хотел заснуть и никогда больше не просыпаться. Белоснежная копна волос, словно перевернутая швабра — первое, что бросилось в глаза, стоило провернуть дверной замок и открыть дверь. Лицо закрыто высоким воротом свитера, почти до самых глаз, да и то из них был только один, подозрительно смотрящий на взъерошенного бледно-серого парня в черном, словно в трауре. Мужчина был выше Саске почти на целую голову, и парень с особенным интересом рассматривал длинный шрам от начала линии роста волос, ровным рваным туннелем проложивший себе путь через лоб, зажмуренную глазницу, и теряющийся где-то на щеке под высоким воротником — ужасное зрелище. — Учиха Саске? — парень кивнул, игнорируя протянутую для пожатия руку. — Хатаке Какаши. Может, впустишь? Саске открыл дверь шире, но вопреки просьбе выступил вперед, отодвигая гостя в сторону, и устремил шаги к полюбившемуся окну на лестничной клетке пролетом ниже. Хатаке Какаши пошел следом, собственно и выбора у него не оставалось. Чиркнула зажигалка, озарив серый подъезд ярким бликом света. Молодой человек затянулся терпким дымом сигареты. Жаль, что не захватил с собой кофе. Гость, которого не желали принимать радушно, пристроился рядом, облокотившись руками на обшарпанный подоконник, устремив взгляд в промозглый день за мутным стеклом окна. — Черный город? — словно сам себе произнес брюнет, не повернув голову к собеседнику. Хатаке Какаши никогда не был предвзятым человеком, но этот молодчик ему не нравился. Мало того, что Какаши пришлось тащиться через весь город для того чтобы ответить на его вопросы, так ещё и складывалось впечатление, будто этот Учиха Саске делает ему великое одолжением своим вниманием. — Ты хоть знаешь, кто я? Чтобы задавать такие вопросы, — столь же отстранено ответил Хатаке, и чернильные глаза парня вперились в его лицо, тщательно скрываемое высоким воротом. — Знаю, — Саске вновь затянулся, отворачиваясь к окну. — Хатаке Какаши, бывший спецназовец, тридцать девять лет, не женат. Под твоим командованием проводилась операция в Черном городе, за провал которой тебя и уволили через трибунал. Ничего не пропустил? Хатаке молчал, поражаясь осведомленности парнишки. Многое из того, что он сказал, являлось засекреченной информацией, особенно задание в Черном. — Удивительная штука интернет, верно? — Саске докурил сигарету до половины и затушил в переполненной банке из-под кофе, что служила ему пепельницей. — Так что ты знаешь о Черном городе? — За распространение этой информации меня могут привлечь к уголовной ответственности. Лично для себя, не вижу в этом выгоды. — Я же говорю, интернет великая вещь и если я смог узнать о грандиозном провале, то могут узнать и все пользователи сети, — Учиха запустил пальцы в копну густых непослушных волос, пригладив беспокойные пряди. — Не понимаю, зачем тебе это? — ухмыльнулся Какаши, мастерски скрывая от его глаз то впечатление, которое произвела угроза, задев за самое живое. — Там мой брат, — после длительной паузы ответил Саске, повернувшись к Хатаке, который даже не пытался скрыть удивления в своих усталых серых глазах.