Бессонница Черного города

Лампа моргнула, издав противное предсмертное шипение, и погасла, окунув небольшую комнату в призрачный мрак. Доктор Харука этого даже не заметил. Белоснежный накрахмаленный халат приятно шуршал при каждом его движении, источая аромат стирального порошка и медикаментов, которые так въелись в ткань, что уже не имелось возможности избавиться от него. Усталые глаза Харуки уже которую ночь не ведали сна, распустив под веками темные круги и покрывшись россыпью лопнувших сосудов, словно паутиной. Он снова листал медицинскую карту, стараясь осознать, что же пропустил, искоса поглядывая в маленькое окошко с тонированным стеклом. Кровать, прикованная к полу огромными сверхпрочными болтами, оказалась слишком слабой преградой для бушевавшей в изоляторе фигуре. Иногда, как теперь, пациент вел себя тихо, почти незаметно, совершенно не подавая признаков жизни, но это короткое затишье резко сменялось приступом активности, и тогда в ход шла тяжелая артиллерия медикаментозных инъекций и вязок. Сейчас он был тих. Сидел на кровати восставшим из могилы призраком, свесив голову на грудь. Длинные черные волосы опутали его лицо непроницаемой занавеской, скрыв любые следы ярких эмоций. В этом Харука не сомневался, ведь в прошлый раз все было иначе. На пациенте тяжелые цепи, сковавшие запястья и лодыжки, резко ограничивая его передвижение. Кто-то скажет, что это неподобающее обращение с душевнобольным, но они не имели возможности встретиться именно с этим пациентом — мнение изменилось бы разом. Впрочем, Харука ни столько опасался за свое здоровье, как пытался предотвратить попытки суицида со стороны подопечного. Подобное уже было, когда в порыве ярости он едва не раскроил себе череп. Все, что делал Харука, лишь на благо пациента, но положительного результата пока не видел. Сгорбленная на постели фигура замирает, перестает дышать, и Харука понимает, что ждать больше бессмысленно. Черноволосая голова вздергивается и пронзительный, пробирающий до дрожи, жгучий взгляд впивается в него сквозь тонированное стекло. Харуку пробирает трепет, на лбу выступает липкий пот. Он не может видеть его, но всегда смотрит так, будто доктор стоит перед его лицом. Под завесой густых волос расползается тошнотворная улыбка свихнувшегося маньяка. Пациент издает шипящий звук, призванный изобразить смех, и затихает, потрясая волосами. Харука неотрывно смотрит на него, в надежде заметить хоть толику прогресса, прожигая глазами обезумевшее лицо пациента. Тот ухмыляется сильнее. Белоснежные зубы сверкают в свете ламп и пациент тянется пальцами к глазам, царапая их с такой силой, что кровь проступает ровными потоками из глубоких царапин. Опять. Харука печально вздыхает, но в следующее мгновение буквально отскакивает от окна, когда пациент подрывается с места, намереваясь наброситься на своего тайного наблюдателя. Ужас сковывает сознание и Харука совершенно забывает, что их разделяет железобетонная стена толщиной в пятьдесят сантиметров, усиленная толстой арматурой, и непробиваемое стекло. Звон цепей наполняет палату изолятора и пациент падает на кровать, размашисто шлепнувшись спиной на тонкий матрас, и громко смеется. Харука переводит дыхание, давая сердцу стабилизировать ритм, с шумом выдыхает воздух из легких, запоздало припоминая, что забыл, как дышать. Трясущаяся рука утирает липкий пот на лбу. — Вы все еще собираетесь войти туда, доктор? — медсестра Накодзима осуждающе смотрит на него, когда Харука утвердительно кивает головой, не поворачиваясь к ней. Уже немолодая, повидавшая на своем веку всякого, широкоплечая женщина незаменима в ремесле успокоения буйных пациентов. Порой казалось, что она без труда способна остановить тяжелогруженый грузовик даже не прикладывая особенных усилий. — Это безумие, доктор, — ворчит она, заводя старую пластинку от которой Харуке уже хочется взвыть в голос, но он отмалчивается, приглаживая волосы и ослабляя галстук. — Держите санитаров и галоперидол наготове, — распоряжается Харука и вводит личный код на панели управления, поспешно перебирая пальцами цифры, пока желание передумать окончательно не взяло верх. Тяжелая дверь стонет, громко щелкая замком, и отворяется. Харука тянет ее на себя, полностью открывая, и скрывается в палате, слыша недовольное цоканье языком медсестры Накодзимы. Замок щелкает снова, закрываясь, отрезая возможность побега. Теперь они остались одни. Пациент продолжает лежать на постели, устремив взгляд в потолок. Волосы разметались по матрасу черным дождем. Лицо его залито собственной кровью, но он продолжает смеяться, утробно, с шипением, полностью игнорируя присутствие постороннего в своей обители. Харука судорожно сглатывает и вынимает из кармана блокнот с шариковой ручкой. — Дейдара? — вопросительно подает голос врач, пациент остается неподвижен и молчалив. Харука продолжает пытаться. — Хидан? Сасори? Мина? Список имен не так велик, чтобы забыть их, но тем и уникален его пациент, что всякий раз всплывает совершенно новая личность, о которой Харука и подумать не смел. Пациент молчит, пока список из десятка имен не оглашается полностью, и Харука хмурит брови, обращаясь к медицинской карте. — Саске? — заинтересованно вопрошает доктор, и пациент издает громогласный хохот, поднимаясь с постели. — Думал, уже не дождусь этого, — негодующе рычит он. Харука вздыхает, внося в список очередное имя. С Саске ему приходилось сталкиваться впервые, и доктор понятия не имел, как все может обернуться. Тяжелое расстройство психики, которое не получалось купировать вот уже три месяца, всякий раз подкидывало новые пазлы, делая лечение невозможным. Но самое удивительное, что Харука ни разу не встретился с настоящей личностью своего пациента. Ее словно не существовало: истерлась из памяти, растворилась, погибла под натиском более сильных личностей. Консилиум врачей давно вынес вердикт — ничего не выйдет. Но Харука с упорством барана продолжал биться лбом в закрытую дверь, веря, что его истинный пациент все еще там, заперт в недрах поврежденного мозга. — Прости, Саске, — Харука виновато опускает глаза, стараясь улыбнуться. Самое странное во всем этом процессе, что даже новая личность знает врача, когда сам он не имеет понятия, кого встретит в этой палате в следующий раз. — У меня ужасная память на имена, поэтому я записываю. Саске хмыкает, смыкая губы, не смотря на врача. Его персона раздражает Саске, дарит дискомфорт. Сжимая руками цепи, парень начинает раскачиваться на них, заставляя волосы колыхаться, точно на ветру. Харука смотрит на него, не скрывая тоски: красивый, высокий, сильный — жить бы нормальной жизнью, завести семью, но вместо этого имеем то, что имеем. — Кретин, — губы Саске растягиваются в улыбке, от которой кровь стынет в жилах, но Харука уже не может отступать, делая первые выводы: Саске груб и неучтив, но это всяко лучше, чем выслушивать поток брани Хидана. — Какого черта тебе от меня нужно? Харука вскидывает бровь, выражая свое удивление, но проглатывает грубость. Саске продолжает раскачиваться на цепях, словно и не замечая их существования. — Расскажи мне о брате, — просит врач и Саске снова издает шипящий смешок. — Спроси, что проще, — ядовито рычит он, сверкая глазами сквозь залитые кровью веки. — Я знать не знаю этого выродка! Харука поспешно чиркает в блокноте пару строк, не замечая, сколько ненависти отразилось на лице пациента. Запоздало, Харука понимает, что зря затронул эту тему. Впрочем, он и представления не имел, что результат будет подобный этому. — Ненавижу урода! Чтоб он сдох в канаве, как последняя скотина, иначе я сам пущу ему кровь! Ублюдок! — Саске срывается. Ненависть почти осязаема и Харука поспешно старается усмирить ее, но тщетно. — Саске. Саске! Пациент не слышит его, задыхается, хрипит, скребет зубами до противного звука. — Саске! — Ненавижу, ублюдка! Я убью его! Убью собственными руками, мразь! — Саске! — Харука бросается к нему, когда слышит хруст костей. Пациент намотал цепи на руки и самолично переломал их, выворачивая неестественным образом. Ненависть Саске к брату, засевшая в его голове, изливается на тело родственника, который все еще там. — Успокойся! Слышишь меня, Саске?! Пациент истошно кричит, так что уши закладывает. Харука валит его на матрас кровати, но натренированное тело в приступе агонии ему не удержать. Саске изворачивается, ударяет коленом врача в бок, сбрасывает с себя. Сломанные руки на удивление сильные и цепки, разрывают кожу врача пальцами. — Сестра! — Харука тяжело дышит, пытаясь оседлать пациента и не позволить ему навредить себе. Секунды кажутся нестерпимо длинными. — Сестра! Дверь изолятора скрипит, щелкает, отворяясь. Трое санитаров врываются в палату, набрасывая на руки и ноги пациента прочные вязки, разводя их в сторону. Никодзима мчится следом, с готовым шприцем. Пациент кричит, извивается, сыплет отборную брань. Пять человек не могут удержать его неподвижно, чтобы сделать инъекцию. Наконец, конвульсии стихают, и пациент проваливается в глубокий сон. Харука устало вздыхает, поднимаясь на ноги. Никодзима смотрит на него обеспокоенно, но врач не желает слушать ее дотошных нотаций. Медсестра будто понимает его без слов и молчит, ожидая дальнейших распоряжений. Харука стонет, лицо горит от царапин, ребра ноют. — Ему нужен рентген и шины на руки. Лучше вызвать травматолога для осмотра, — голос Харуки совершенно безжизненный. Борьба отняла у него последние силы. И, слыша за спиной смиренный голос Никодзимы, он покидает палату, направляясь в свой кабинет. Обработка нанесенных ран отнимает не больше получаса, после чего Харука вновь зарывается с головой в сотнях бумаг медицинской карты, прибавляя к ним еще одну. Это, воистину, невыполнимое задание. Что сломалось в голове у этого человека, дипломированный специалист так и не смог понять. Харука из последних сил бился за то, чтобы вытащить сознание Учиха Итачи из плена собственного безумия, отделить от образов погибших друзей. Он был единственным, кто выжил в Черном городе и единственным, кто мог рассказать о случившемся. Должно быть, чувство вины подкосило его разум и свело с ума. Хидан, Дейдара, Сасори, Мина, Док — все они остались в Черном. В городе-призраке, которого больше нет на карте, а Итачи так и не смог смириться с этим. Возможно, подсознательно он ненавидел себя за это, и ненависть воплотилась образом младшего брата — Саске. Харука снова был в тупике, не зная, что предпринять. Дверь кабинета скрипнула и Никодзима появилась на пороге крупной, напоминающей гору, тенью. Харука поднял на нее глаза, обесцвеченные сотнями мыслей. — Кто на этот раз? — Никодзима не стала отчитываться, Харука прекрасно знал, что на ее исполнительность можно положиться. Он отложил работу, потянувшись. Суставы захрустели, вставая на положенные места. — Новое имя. Теперь Саске, — пробубнил он. Женщина вошла в кабинет, тяжело опустившись на стул, вытянув ноги. Она тоже устала. Все устали, а каково Итачи? — Сколько это будет продолжаться? — фыркнула медсестра, поглядывая на доктора. Никодзима была согласна с решением консилиума, но доктор Харука стоял на своем. Ничего не поменялось и теперь. — Пока не найду его, — горячо заверил он. — Пока не выведу из тени его сознание! Никодзима фыркнула, недовольно скривив брови, но не стала задерживаться в кабинете врача и поспешила оставить того наедине со своими мыслями и планами лечения. Кто из них больший упрямец — история умалчивает. Харука пустым взглядом пробегал по исписанным строчкам карты. Если так пойдет и дальше, подсознание Итачи убьет собственное тело. Его требовалось остановить. А что если… Безумная мысль, однако. Что если найти настоящего Саске и привести сюда? Захочет ли он, Харука не знал, но вряд ли парень пожелает остаться полной сиротой, когда из всей семьи у него остался только старший брат. Безумие — заразная вещь, пусть тому и не существует подтверждений. Харука откинулся на спинку стула, подняв голову к потолку. — Я найду тебя, Итачи. Даю слово! *** Свет резанул по глазам белесой вспышкой, заставив крепко зажмуриться, едва двери лифта распахнулись. Солнце стояло высоко над головой, пуская свои иссушающие лучи сквозь узкие щели возвышающихся вокруг небоскребов: угольно серых, выгоревших и истлевших, зияющих червоточинами выбитых окон. Где-то далеко вздымался ввысь сизый столб дыма давно вспыхнувшего пожара, заволакивая собой половину неба. Улицы заполонили искореженные груды металла, некогда представлявших собой средства передвижения: машины, мотоциклы, автобусы. Надземная ветка метро повисла на рельсах, отвратительно скрипя. Токио умер. Умер, как и жизнь в нем. Профессор Хамура огляделся по сторонам, сжимая трясущейся рукой дробовик, выискивая безопасный способ обойти ограждения из колючей проволоки и выстроганных кольев, дабы не повредить свой защитный костюм. В Токио не осталось никого, кроме двух десятков человек, работников института исследования мозга — остальных эвакуировали или же они пали жертвой эпидемии «ortum ex tutoribus», и теперь на улицах невозможно встретить никого, кроме спящих. Солнце стояло высоко в зените, даря надежду профессору на успешность его вылазки. Некогда прекрасная столица теперь открывала взгляду картину уничтоженной реальности, в которую все человечество столь стремительно окунулось. Город обнесли высокой стеной, закрыв все доступы и лишив возможности выбраться — тогда погибли тысячи людей. Уцелевших же распределили в зоны карантина, обеспечив всем необходимым. Хамура был бы рад оказаться в одной из таких, но правительству было угодно, чтобы его команда продолжала трудиться в эпицентре катастрофы — все на благо человечества. Тяжело вздохнув, поправив холошины своего ярко-желтого костюма, Хамура поплелся вдоль заваленных мусором и обломками зданий улиц, озираясь по сторонам. Дробовик совершенно не придавал уверенности. Профессор никогда прежде не держал в руках оружия, но он должен был найти зараженный мозг для изучения. Это последняя надежда человечества справиться с заразой. Камни шуршали под ногами, пепел осел черными кляксами на ботинках. В костюме оказалось тяжело дышать, двигаться и даже думать. Под палящим солнцем средство защиты превратилось в подобие парилки. Хамура истекал потом, пластиковое стекло запотело. Пять кварталов, что удалось преодолеть профессору, показались ему адом на земле, а ведь еще требовалось заглянуть в каждую темную щелочку, спуститься в подземные стоянки, при этом стараясь не шуметь. Когда профессор обнаружил лежанку в полузатопленном подвале бывшего торгового центра, от которого теперь остался лишь голый остов, зияя проплешинами стальных балок в обвалившемся бетоне стен, солнце уже клонилось к закату. Следовало возвратиться в институт как можно скорее, а завтра продолжить с новыми силами, но Хамуру одолел настоящий азарт исследователя. Он не выбирался за пределы института с тех самых пор, как к ним попал пациент минус первый, тогда эпидемия лишь начинала набирать обороты. Кто являлся нулевым пациентом — установить не удалось, как и причины возникновения болезни, ее патогенез и инкубационный период. В Африке, где и зародилась «ortum ex tutoribus», несколько деревень на западном побережье Нила исчезли. Никто не выжил. Что пришлось пережить минус первому, явившемуся причиной попадания болезни в Японию, Хамура даже представить боялся. Когда его нашли — пациент был не в себе, что списали на последствия плена, никто не знал, как ошибается в тот момент… или почти никто. Хамура до сих пор не мог понять, какую заинтересованность во всем этом имел Хатаке Какаши — человек военный, но ставший его непосредственным руководителем. На тот период времени, а прошло уже больше трех лет, минус первый пациент страдал острым психическим расстройством, множественным расщеплением личности и совершенно утратил связь с реальным миром. Сейчас, имея научные и исследовательские доказательства, Хамура понимал, что лучше бы пациент скончался, ведь пережить подобное — уму непостижимо. Скорее всего, ему приходилось видеть, как его друзей разрывали на куски спящие, а позже они и сами набросились друг на друга и на него, чему свидетельствовали старые шрамы. Но тогда его подлатали и отправили в психиатрическую больницу, в надежде вернуть здоровый рассудок. Пациент был склонен к суициду, хотя и не понимал, что делал. Как предполагал Хамура, именно инъекции успокоительных и снотворных привели к тому, что болезнь взяла верх. Ее нетипичное развитие интересовало Хамуру особенно, будто сработал механизм защиты: понимая, что что-то не так и не имея возможности исправить положение, организм был вынужден уничтожить себя сам. К несчастью, люди, окружающие его, думали иначе. Кто знает, сколько бы еще продержался пациент, не будь вынужденным спать по двадцать часов в сутки. В конечном итоге он сбежал из клиники, а после начался настоящий ужас. Единственный, кто выжил в Черном городе, стал причиной распространения болезни в Токио, и уже совсем скоро она поглотила весь мир. Хамура едва в ладоши не захлопал, когда обнаружил лежанку спящих. Удивительное зрелище. Словно черви они сплели свои изуродованные тела, извиваясь и шипя. Потрясающе, сейчас спят вместе, а потом будут обгладывать друг другу кости. Хамура считал прежде, что они держатся поодиночке, но теперь эта версия отпала. Все же, социальные создания ищут себе подобных. Впрочем, это не решало проблемы по добыванию мозга. Хамура огляделся по сторонам, в поисках веревки. Взгляд зацепился за свисающий кабель телефонной линии, что еще лучше. Осторожно, он спустился вниз, к этому кокону из когда-то человеческих тел, представляя какой смрад и вонь его окружают и радуясь тому, что не мог этого почувствовать: кровь, гной, разлагающаяся на костях плоть — профессору было плохо уже от одного вида картины, но он держал себя в руках, пока не подобрался к самому крайнему спящему, накидывая петлю на его ногу. После этого Хамура поспешно выскочил на улицу, обвязав кабель вокруг покосившегося столба уличного освещения и принялся тянуть, насколько хватало сил. Тени удлинились и лишь узкая полоса света разделяла два высоких здания. Совсем скоро в городе начнется настоящий ад. Хамура торопился, как только мог, изнывая от жары и пота, страдая от невыносимой жажды, но продолжал тянуть. Когда спящий оказался на улице, Хамура не мог определиться с тем, что следует делать дальше. Извлечь мозг без инструментов у него не было возможности, а физической подготовки и смелости едва ли хватит, чтобы оторвать голову зараженному. Хамура склонился над ним, перевязывая руки и ноги спящего все тем же кабелем, намереваясь оттащить его в институт, когда спящий открыл светящиеся глаза. Мутная пленка расползлась по зрачкам, словно химическое пятно, и он моргнул, заметив над собой лицо профессора. Не прошло и доли секунды, как спящий бросился на профессора. Никакие путы не смогли удержать его. Будучи не готовым к подобному натиску, Хамура упал на спину плашмя, сильно ударившись спиной о выбитый асфальт. Дробовик отлетел в сторону и теперь был вне досягаемости рук Хамуры. Зловонная слюна стекала по губам спящего, кожа которого почернела и сочилась гноем из тысяч язв. Хамуру переполняло отвращение, но куда больше он боялся, что в порыве схватки будет разбито защитное стекло. Спящий навалился на него всем телом, скребя гнилыми зубами по прочному пластику стекла, пока профессор всеми силами пытался отпихнуть его от себя. Полоса света заметно сокращалась и уже слышался гудеж человеческого улья из подвала. Единственное, чего хотел профессор, так это получить возможность бежать. Он извернулся, боком выползая из-под спящего, когда тот вцепился зубами в его руку в перчатке. Хамура закричал от боли, слезы брызнули из глаз. Он дернул рукой и к своему ужасу увидел, как часть плоти осталась в зубах спящего, кажется, лишь раззадоренного отличным вкусом добычи. Хамура полагал, что наступил его конец. Ему бы хотелось увидеть лицо Хатаке Какаши, когда ему сообщат о гибели профессора из-за глупого требования сохранить жизнь минус первому пациенту. Профессору даже захотелось рассмеяться, но новый натиск спящего унес эту мысль в неизвестные дали. Окровавленной рукой Хамура вцепился в лицо спящего, тщетно пытаясь удержать на безопасном расстоянии, даже не думая дотянуться до дробовика, когда прогремел выстрел. Кровь, вещество мозга и костные обломки бурой кашей забрызгали защитное стекло, лишив возможности видеть. Хамура замер, придавленный безжизненным телом, стараясь не шевелиться и не дышать.