Бессонница Черного города

Смерть неизбежна. Все в мире подвержено этому явлению: исчезнуть, раствориться, сгнить, кануть в лету. Все умрут. Вопрос лишь в том, когда это случиться и как ты сумеешь распорядиться своим временем. Все умрут. Дверь тяжело скрипнула на провисших петлях, с усилием закрываясь. Засов звякнул, вот только за столь шаткой преградой никто не чувствовал себя в безопасности. Сторожка в основании радиовышки не внушала ровным счетом никакого доверия. Разбитые стекла все же давали убежища от разыгравшейся стихии, как и грубо сколоченные деревянные стены, но только ли ветер и песок мог настигнуть их этой ночью? Хидан выругался, сплюнул себе под ноги густую вязкую песчаную слюну. Он был не одинок. Каждый чувствовал себя сотканным из миллиардов песчинок. Казалось, они струились по венам вместо крови, и лишь тонкая ткань кожи не давала рассыпаться в прах. Все умрем. Итачи молчал. В его сознании прочно обосновалась мысль, что умирать ему рано. Она била по вискам, словно в медный гонг, доводя до отчаянья. Уходить нужно лишь тогда, когда за плечами ничего не сталось. У него же еще слишком много неоконченных дел. Брат. Видение Саске в песчаном дыму окончательно уверило его в том, что Итачи был не прав. Столько лет бродил не по тем тропам. Казалось бы, все просто и понятно, но отчего-то упрямство не позволило пересилить себя. Кто сказал, что злость брата лучше его прощения? Теперь поздно пытаться изменить что-либо. Все уже свершилось, оставалось лишь попытаться выжить. Дел предстояло много. Сторожка пропахла сыростью, запустением и испражнениями крыс, которые в ужасе разбежались по углам, стоило чужакам вступить в их обитель, издав при этом тихий писк. Скромное помещение трещало под порывами ветра, ставшего к ночи лишь сильнее. Песок проникал сквозь щели, кружась миниатюрным вихрем посреди комнаты. Кругом толстый слой пыли и свисающие россыпи паутины. В дальнем углу, под грудами обрушившихся досок, нашелся и старый генератор, топлива в котором едва бы хватило на целую ночь, но выбирать не приходилось. Генератор завелся не с первого раза и утробно заурчал, будто огромный монстр в глубинах пещеры. Небольшая лампочка под потолком мигая засветилась. Можно было приступать, но Сасори и Хидана что-то беспокоило. Они достали оружие, обвешавшись патронами точно гроздями винограда в урожайный год, готовясь выйти на улицу, откуда доносился устрашающий вой ветра. Итачи не знал, что заставляло их напрягаться. Они находились в многих милях от пещер и добраться сюда, в подобную бурю, ему казалось невозможным. — Они не станут ждать, — словно прочитав его мысли, подал голос Сасори, вынимая из своего рюкзака коробочку. — Как только село солнце, они вышли по следу. Их ведет запах пищи, и буря их не остановит. Вот, — он подошел ближе, вложив коробочку Итачи в руку. Не скрывая интереса, Итачи окинул ее взглядом. Сасори объяснил: — таблетки, помогут не спать. Выпей две. Если почувствуешь сонливость — еще две. Мы должны закончить к утру. — Мы прикроем снаружи, — поддержал его речь Хидан, измотанный и усталый. В них почти не осталось тепла жизни, Итачи видел это. Последняя надежда на спасение, которую упустить они просто не могли, потому и жертвовали собой. Итачи видел решимость, подобную той, что светилась в их глазах, в своем прошлом, способную толкать людей на отчаянные меры, ради светлого будущего, а не того настоящего, что есть сейчас. Понимал и принимал. Мина молчала. Решать было не ей. Размытыми тенями, укутанные в плащи, они скользнули к выходу, прихватив рюкзаки. Мина закрыла за ними дверь, следуя распоряжению Сасори: не открывать ни при каких обстоятельствах до рассвета. Они остались одни. Радиоузел, раскинутый на толстом столе, порос пылью, и, прежде чем понять, что же сломалось, его следовало очистить и привести в должный порядок, чем и занимался Итачи. Мина чистила оружие, молчала. Между ними осталось много недосказанных упреков, и Учиха чувствовал это. Следовало сбросить напряжение и подать голос, но он не видел своей вины. Знал, что все сделал правильно, как того хотел Дейдара. Умирать самому ради слепой ярости он не видел смысла. Они могли пополнить собственным фаршем место взрыва. Учиха слишком хорошо знал цену выживания, и ради того, чтобы жертва Дейдары не была напрасна, пойдет до самого конца. Провода перегрызли крысы, сгорело несколько предохранителей, но сильных повреждений не было, по крайней мере, Итачи их не видел. Мина продолжала молчать, пока Учиха зачищал провода и скреплял их между собой. Было бы лучше, будь у них изолента, но и так должно было работать. — Это ты виноват, — вдруг заговорила Мина, так неожиданно, что Учиха ощутил сильное желание вздрогнуть, но сдержался. Она подошла ближе к нему, подав те самые таблетки, что оставил Сасори, и к которым Итачи так и не прикоснулся. — Ты виноват в том, что Дейдара умер! — Я его не убивал, — холодно отозвался Итачи, хотя и понимал, что этого разговора не избежать. Рядом с его рукой на стол опустилась дымящаяся чашка-крышка термоса — кофе. Отвратительный напиток, от которого только тошнит и не чувствуется бодрости. — Отказ в помощи — тоже убийство! — стояла на своем Мина. Итачи отложил нож, повернулся к ней. Аромат кофе щекотал обоняние. Он смерил ее пристальным взглядом и принял таблетки, сразу отправив в рот. Глаза болели от тусклого света, сказывалась старая травма, и невыносимо хотелось спать. Голос брата преследовал его по пятам, требуя возмездия. Итачи чувствовал, что достиг своего предела. Спешил закончить раньше, чем рассудок покинет его окончательно. Зеленые глаза Мины взирали на него не менее твердо и решительно. Он виноват и ничто не способно изменить этого обстоятельства. — Я видел, как умирали люди, — гулко, будто голос его звучал со дна заполненной водой бочки, заговорил Итачи. — Видел, как они идут на смерть ради идеи, а ведь это даже не стремление выжить. Дейдара пожертвовал собой, чтобы ты жила и выбралась отсюда! Я принял его решение и исполнил! Глаза Мины подернулись слезами, но она не смогла возразить. В кровавом взгляде красных, больных глаз Итачи читалась мудрость потерь, испытанных на собственной шкуре. Она просто не могла с ним спорить. Злилась, но на себя, за то, что не смогла быть более проворной и осмотрительной. — Дейдара был психом! Его действия ничего не значат! — последняя попытка уколоть и обвинить, снять груз тяжести ответственности со своих плеч. Итачи не дрогнул. Ни единого мускула не ожило на его лице. Он поднялся с места, повернувшись к ней. — Порой психи оказываются мудрей нас именно по той причине, что им неведом страх. Его слова стали последней каплей, и Мина разрыдалась. Щеки опалил огонь горьких слез, и она согнулась, стараясь скрыть их. Итачи прижал ее к себе, гладя по волосам, стараясь утешить. Когда они с братом были близки, такой прием помогал, но это было так давно, что и не вспомнить уже. С тех пор утекло много воды, а голос Саске засел в его голове навязчивым призраком. Их идиллию нарушила первая автоматная очередь. Началось. Спящие оказались куда проворнее, чем можно было ожидать. Мина отпрянула от него, утерла слезы рукавом прочной куртки и сжала ружье. — У нас мало времени, нужно спешить. — Она больше не лила слез, и облегчение, полученное их ценой, вселило решимость. — Если они прорвутся — я буду защищать тебя. Итачи кивнул, готовый вверить свою жизнь в ее руки, хотя и не чувствовал в ней великого смысла. Жизнь — пустой звук. Время, проживаемое от смерти до смерти. Лишь песчинки на ветру. *** Голос Хидана затих, оборвавшись надрывным стоном. Умер. Сасори умер еще час назад, а до рассвета осталось совсем немного. Правда, едва ли им суждено его увидеть за песчаной завесой. Буря лишь нарастала и сколько она продлится, никто не мог предположить. Сторожка ходила ходуном под натиском песка и ветра, доски скрипели и гнулись, лампа отчаянно мигала, доживая последние минуты. Но именно теперь все проводки были соединены, и можно было послать сигнал, хотя бы попробовать. Мина была готова к вторжению с любой стороны, неотрывно следя за дверью и окнами. Итачи ввел нужные чистоты, те, где всегда ответят. Не к чему было биться в пустоту. — Прием, нас кто-нибудь слышит? — его голос казался тихим из-за бушующего урагана. В рации шипели помехи и только. — Черный на связи, нас кто-нибудь слышит? Он повернулся, поймал встревоженный взгляд Мины, затаившейся в углу. Вой ветра проник под крышу сквозь окна. Песок был повсюду. Только не теперь сдаваться, когда они зашли слишком далеко. — Черный на связи. Нас кто-нибудь слышит? — он повторил попытку. Безликой тенью маячил на фоне бокового зрения Саске. Итачи знал, что начал галлюцинировать. Времени почти не осталось, у него. Шипение заполнило сторожку, будто все остальные звуки испарились. — Черный на связи. Нас кто-нибудь слышит? В динамиках щелкнуло, громко и тревожно, разгоняя шум. — Итачи? Учиха Итачи? — голос на другом конце страны не верил собственному слуху, и Учиха пробрало мурашками по спине. — Пейн?! — Итачи никогда прежде не думал, что будет рад слышать его голос. — Старик, где ты? Что стряслось? — Пейн хватался за информацию. Подразделение не бросало своих, где бы те потом не оказались. Они не правительство, готовое списать со счетов любого неугодного. — Я в Черном. Нам нужен транспорт для эвакуации выживших. Тридцать человек, может меньше. Мина подалась вперед. Разговор оказался столь важным, что спящие отошли на второй план. О них узнали и их спасут. Должны. Пейн молчал долю секунды, шелест помех будто вторил его задумчивости. — Прости старик, — наконец отозвался он. — Ничем не могу помочь. Осталось три часа до уничтожения Черного — нам не успеть. Если есть возможность, убирайся как можно дальше от этого места. Итачи молчал, поглядывая на Мину, она была глубоко шокирована и побледнела. Он сжал ее руку в своей ладони. Тень Саске стала отчетливей, ехидничала, усмехаясь. — У меня нет возможности выбраться, — проговорил он спокойно. Три часа. Ему дали трое суток на то, чтобы выйти на связь и описать обстановку, но, похоже, власти ждать не собирались. Он успел в срок, но часы уже тикали. Ему выдали билет в один конец, убили. — Найди Саске. Передай ему, что мне жаль. — Все сделаю, — пообещал Пейн, не скрывая своего разочарования. — Мне тоже жаль, старик, но мы не успеем. — Я понимаю. Настала моя очередь платить по счетам. Он отключил связь. Радио щелкнуло и затихло. Не имело смысла связываться с Доком и предупреждать его, зарождая панику. Пусть все останется в тайне от них. Кажется, Мина была того же мнения, что и он. Три часа. Итачи был готов дать голову на отсечение, лишь бы уснуть сейчас, но вместо этого выпил пару таблеток. Ветер гудел вокруг, лампочка мигнула последний раз и потухла. Спящих слышно не было, солнце встало на горизонте, но они его не видели. Мина удрученно опустила голову. Итачи впервые рассматривал ее столь внимательно: тонкие черты лица, изгибы тела, рыжие волосы — прежде он не замечал, что она красива. Прежде его мысли были заняты другими вещами, теперь в этом не было необходимости — все пустое. Попытка провалилась. Странное чувство дежавю переполнило его грудь. Будто все это было, в другой реальности, быть может, и при иных обстоятельствах, но было. У них было больше времени, и взрыв настиг их в городской черте. А еще, кажется, Итачи проспал слишком долго и стал одним из спящих. И подобных примеров он мог вспомнить сотни и тысячи. Данная ситуация была самой проигрышной, оставалось лишь смириться. При иных обстоятельствах, в иной реальности… Итачи потянул Мину за руку, касаясь ее губ робким поцелуем. Три часа — все, что им осталось. Она не отпрянула, а ухватилась за него, точно за спасительную соломинку. Они с грохотом упали на пол, подавшись порыву обреченности, с которым следовало смириться. Сплетая руки и ноги в жарких объятьях. Срывая одежду, безжалостно и напористо. Столько смертей, ради того, чтобы они занялись сексом на остатках их памяти, но все попытки исчерпали себя. Стон удовлетворения плоти заполнил сторожку. *** Хатаке Какаши смотрел на Учиха Саске не мигая. Трагедия в Черном его полная вина и ответственность, но разве мог он знать тогда, что все обернется именно так? Саске ждал ответа, но на Хатаке не смотрел. Имеет ли он право просить прощения у родного брата того, кого он сам засунул в самое пекло на восемь месяцев? Но и промолчать не мог. Саске потянулся к банке из-под кофе, переполненной окурками, туша очередной. Рукав его черной водолазки задрался, обнажая на бледной коже тонкие шрамы — порезы. Пытался свести счеты с жизнью, как и его брат. Хатаке больше не питал иллюзий и мог с уверенностью сказать, что шею парня, под плотным воротом, опоясывает жженый след веревки. Они так похожи. — Твоего брата нет в Черном. Его вывезли. Какаши ожидал какой угодно реакции, но не этого. Саске напрягся, оживился, вперив в него большие черные глаза. На мгновение Хатаке показалось, что в них полыхнуло красным, но видение исчезло столь стремительно, что он счел это бредом своего воображения. — Где он?! — то ли вопрос, то ли требование, Хатаке так и не понял, но почувствовал свирепость, охватившую парня. Единственный родственник, о существовании которого Какаши узнал слишком поздно, иначе никогда не отправил бы Итачи Учиха в зону конфликта в Африке, что и привело к таким последствиям. — В Токио, — даже не думая лукавить, отозвался бывший военный. Саске скривил губы в отвратительной ухмылке так, что Какаши ощутил все его презрение. — В Токио нет жизни, — нахмурив брови, гулко отозвался Учиха, должно быть, решив, что его брат в числе спящих. Хатаке вздохнул и закурил, впервые с тех пор, как оказался лицом к лицу с Учиха Саске. — Институт исследования мозга еще работает, — ответил на не озвученный вопрос Какаши. — По моему распоряжению его пытаются вернуть к нормальной жизни. Он особенный, понимаешь? Твой брат — ключ к исцелению. Саске его слова не нравились, и Хатаке ощущал холод, струящийся из его глаз. В подъезде серой пятиэтажки стало невыносимо темно и зябко, будто призраки метались вокруг. Хатаке поежился, не отнимая сигарету от губ. — Он жив? — Саске будто не верил его словам, и лицо его, пораженное до глубины души, разгладилось. Хатаке вдруг увидел ребенка, одинокого, брошенного. В этом был повинен и он. — Да. И я все расскажу тебе от самого начала. Историю твоего брата в Черном городе, причиной чему был я, — Хатаке устремил взгляд в мутное стекло, вглядываясь в серый мир за окном. Еще несколько лет назад Окинава представляла собой цветущий край, теперь былой жизни не осталось. Он докурил, прежде чем продолжить. Саске молча ждал его рассказа, перебирая пальцами рукав водолазки. — Это началось в Африке, гражданская война. Потом вспыхнула странная эпидемия, для устранения которой отправили специалистов Красного Креста. Сведения поступали разрозненные и отрывочные, полной картины никто не имел, но спустя полгода мне пришлось отправить отряд для эвакуации медиков, которым не удалось взять болезнь под контроль. Там был и твой брат. Из ста пятидесяти медиков Красного Креста в живых осталось лишь двое: старик, по прозвищу Док и молоденькая сестричка — Мина. Они должны были вывести их в безопасную зону, через Нил, но… Хатаке замолчал. К горлу его подступил обжигающий ком. Кровь на его руках за принятые решения. С самого начала все пошло не так. Стоило отступить, разведать, но он был слишком самоуверен. — Прошло восемь месяцев, прежде чем нам удалось связаться с ними вновь. — Восемь?! — Учиха вздернул голову, опалив Хатаке тяжелым взглядом. В нем чувствовалась ненависть, и Какаши вынес ее с армейской выдержкой. Он давно был лишь тенью себя и, опираясь на опыт, никогда не допустил бы подобного промаха впредь. Саске имел все права злиться и ненавидеть. Хатаке понимал это. Он снова закурил. — Тяжелая обстановка. Они оказались зажаты меж двух огней, а с третей стороны к ним подбиралась болезнь, — Хатаке говорил, но слова его звучали гулко, будто из отдаления. Не было сил терпеть собственную вину. — Мы считали, что все погибли. Тогда в дверях моего кабинета появился Пейн, лидер группы, который не попал в Черный. Он передал мне это. Хатаке вынул диктофон из кармана, включив его. Шуршание в крошечном динамике вторило взрывам и свисту пуль. — Где ты? — этого голоса Саске не знал, но внутри все сжалось. Он напрягся, вытянулся в струну, поглядывая на Какаши таким взглядом, что тому в пору было сгореть заживо. — В трех милях к западу, — голос брата, хриплый и измученный, Саске узнал сразу. Перед глазами живо восстала картина побоища: изуродованные тела, следы воронок от взрывов и черное, затянутое тучами небо, а посреди этого его брат, грязный и изможденный попытками выжить. — До точки сбора не добраться — путь отрезан по всем направлениям. — Сколько вас осталось? — снова прозвучал незнакомый голос, грубый и требовательный. — Я один, — эти слова дались Итачи с трудом. Будто он переживал ужасную душевную боль. Быть может в тот момент на глазах его были слезы, но Саске не поверил бы, что Итачи способен плакать. Он был машиной, роботом, кем угодно, но не человеком. В этом Саске был убежден. И в то же время Итачи был его братом. — Я убил ее, сегодня ночью. Пустил пулю в лоб. Выбора не было. — Доберись до ущелья, мы тебя вытащим. — Нет! — твердо отрезал Итачи. Саске не сдержал судорожного вздоха. Его брат сознательно шел на смерть, это осознание причиняло боль. Шрамы на руках отозвались жжением, требуя, чтобы их пощекотали острым лезвием. Он закусил губу, взгляд сделался тяжелым и неистовым. — Это приказ, Итачи! Выполняй! Запись зашипела и оборвалась. Учиха поднял взгляд на Хатаке и того обожгло неистовством. — Что все это значит? — рыкнул Саске, требуя ответов. — О ком шла речь? Кого он убил? — Мину, — Хатаке выговорил это имя так, будто оно значило для него непомерно много. — Восемь месяцев. Они пытались выжить в аду, описать который у меня нет сил. Это было хуже, чем теперь. Они были вместе. Мне кажется, твой брат любил ее. Саске молчал. Его старший брат никогда не был обделен женским вниманием, как и сам Саске, но даже представить, что подобные вещи интересовали его, Саске не мог. Итачи был солдатом — это все, что он любил и чем был готов заниматься. Однако, подобная жизнь способна изменить человека. Может и Итачи изменился. Итачи… Человек загадка, которого Саске никогда не мог понять. Он оставил ему слишком много вопросов, чтобы разобраться самостоятельно. Но он еще жив. После пяти лет, прошедших с тех пор, как Саске оставил его одного. — Она была заражена, — продолжил Хатаке, словно не замечая той бури чувств, что теперь разрывала Саске на куски. — Итачи думал, что сможет побороть болезнь, но не вышло. Он видел, как умирали, один за другим, его напарники, как они пожирали друг друга, и ему приходилось убивать их, потому что они уже не были людьми в привычном понимании этого слова. Мина была последней каплей, той соломинкой, что держала его на грани безумия, но и она лопнула с ее смертью. Он был не в себе, мы пытались помочь ему. Ему удалось бежать из клиники, и тогда зараза распространилась по Токио, от его крови. Что было дальше, ты понимаешь. Саске кивнул, не споря. Все очевидно. Хатаке продолжил, тяжело вздохнув. — Его безумие помогло ему справиться с болезнью и адаптироваться к ней. Долгие дни без сна сломали его рассудок, но спасли жизнь. Я уверен, что его еще можно спасти. Прости, но о тебе я узнал слишком поздно. Саске молчал. Закурил, нетерпеливо расчесывая запястья. Странное чувство растеклось под кожей, плавя вены, словно серная кислота. Названия его Саске не знал, но оно было очень похоже на обреченность. — Вы понятия не имеете, на что обрекли его, — сухо проговорил он, не выдав и тени эмоций в голосе. — Вы не знаете, что творится в его голове, но взяли на себя обязанности Бога. — О чем ты? — Хатаке не ожидал встретить подобный отпор со стороны младшего брата Итачи. Саске усмехнулся, не смотря на него, но в глазах его была боль. — Они приходят, снова и снова. Дают надежду, а потом умирают, снова и снова. Сотнями разных способов. Оставляют тебя одного или забирают с собой, но нет выхода из замкнутого круга. Как думаешь, сколько тысяч раз душа Итачи сгорала в огне отчаянья и страха? Я предпочел бы смерть, чем видеть это. Хатаке молчал. Ему вспомнились слова Конан, когда они только вернули Итачи в Токио. «Он просил убить себя» — сказала она тогда. Какаши не предал этому значения. Но откуда об этом знает Саске? Человек, которого отослали в карантин. Который ничего не знает об эпидемии и причинах ее появления. Хатаке смотрел на него завороженным взглядом, будто Саске открылись истины далекие от его понимания. Лицо Саске казалось безумным. Глаза лихорадочно блестели и в них снова разливались отблески алого зарева. В этот раз Какаши не показалось, он был уверен в этом. — Ты заражен? — с недоверием, не узнав собственного голоса, спросил Хатаке. Саске коротко кивнул. — Два года, — вместо подтверждения ответил Саске. Лицо его не изменилось, хотя Хатаке и знал, что Саске испытывает сожаление. — Они все здесь. — Жест сопровождался почесыванием запястья. Шрамы, догадался Какаши, по числу лиц — память каждому. — Когда-то любимые и близкие, те, кто оставили меня одного. Черный город добрался и до меня. Саске закурил снова, глотая терпкий, обжигающий горло дым с ненасытной жадностью, будто в нем таилось спасение. Но Хатаке понимал, что лишь ощущение дыма на языке проводит грань между сном и явью, в которых Саске, должно быть, запутался. — Я хочу увидеть брата, — наконец заговорил Саске после длительного молчания, когда Хатаке и не рассчитывал вновь услышать его голос. Человек, перед которым Какаши чувствовал особенную вину, стоял перед ним, разглядывая серый мир за окном. Он не мог возразить, не Саске Учиха, чей брат и теперь в аду по его вине.