Шингеки но Криста: Три года спустя

Последняя неделя прошла стабильно. Погода не радовала, правда. В скором времени должен был выпасть снег, но его всё еще не было. Часто накрапывал дождь. Конфликты, к сожалению, так и не прекратились. Райнер злился на Бертольда. Бертольд злился на Райнера. Имир злилась на всех. Каждый раз, когда она видела Жана, Эрена или Райнера, у нее сжимались кулаки, и она бросалась в драку. Впрочем, все трое тоже её недолюбливали и были не против поорать или помахать кулаками. Сам Жан постоянно ругался с Сашей. Саша, конечно, сильная духом, но даже она иногда может всплакнуть в рукав, если он слишком переусердствует со своими нападками. Замучившись сидеть в душной комнате — у нас опять сидели Жан, Марко и Эрен с Армином — я вышла на улицу, чтобы немного подышать свежим воздухом. На заднем дворе, как раз за домиками были бревна спиленных деревьев. Я собиралась посидеть там и подумать о жизни. Но на заднем дворе я увидела сидящую на бревнах Имир — она завороженно смотрела куда-то вдаль, в небо. Лицо её было спокойным и умиротворенным. — Что высматриваешь? — спросила я, забираясь на бревна рядом с ней. Имир мельком взглянула на меня и продолжила смотреть в небо. Я тоже посмотрела наверх — ничего, кроме темных кучевых облаков. — Смотри, — она махнула рукой перед моими глазами. — Птицы. Наверное, летят на юг. Свободные. Я проследила направление её руки. И, правда, какая-то птичья стая стремительно машет крыльями, ловко рассекая воздух. — Наверное, — робко согласилась я, пытаясь понять, что это за птицы, но издалека было плохо видно. И, тем не менее, было в их полете свое очарование. Казалось, что токи воздуха от ударов их крыльев создавали поток ветра, который шевелил кроны деревьев. — Как хорошо уметь летать, — мечтательно произнесла Имир. — Вот бы и у меня были крылья… — И куда бы ты полетела? — спросила я. Имир посмотрела на свои ноги. На ней были белые штаны от нашей формы. Хотя белые — громко сказано. У нее они были серые от грязи. Несмотря на то, что мы регулярно их стирали, Имир в первый же день умудрялась превратить любую одежду в лохмотья. Она провела пальцем по своей коленке и пожала плечами. — К отцу, наверное, — задумчиво произнесла она. Я посмотрела на её спокойное лицо и беспокойные пальцы, которые немного дрожали. — А потом я бы улетела вместе с птицами на юг — подальше от этих чертовых оков. — Каких еще оков? — Много будешь знать — могут челюсть сломать, — сказала Имир и засмеялась. Чувство юмора у нее за три года совсем не изменилось. Я вздохнула. — Расскажи, как познакомились твои родители? Как развивались их отношения? — вдруг спросила я. Меня давно это интересовало. — Это прекрасная история, — тоном рассказчика начала Имир. — Мамка моя была крутая дЭвушка (прямо как я сейчас), а батя — еще круче. Он переехал в соседний дом и однажды увидел мою мамку, она там дурь выбивала из какого-то остолопа. Они, конечно, сразу полюбили друг друга, но мать сначала долго его динамила — типа стесняшки. Ну, потом они поженились, переехали, родилась я и… Имир замолчала, задумчиво наматывая прядь волос на палец. — Родилась я и всё испортила, — резко произнесла она и встала с бревен. Я увидела, как мрачнеет её лицо. Она сжала кулаки и ушла, не сказав больше ни слова. Имир, конечно, чувствует свою вину из-за смерти друга Бертольда и Райнера. Но сколько можно так загонять себя по этому поводу? Она ведь не специально. Саша всегда говорила, что Имир «совершила слишком много ошибок». Правда, она потом обычно добавляла, что это не со зла, а по тупости. Я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Даже когда жила на ферме, я не испытывала такого гнетущего чувства одиночества. Мне так хотелось выплакаться кому-нибудь. Я всегда была слишком слаба, чтобы переживать свои проблемы сама. На ферме у меня была лошадь. А сейчас, кажется, у меня нет никого. Это так странно — одиночество в толпе. Оно еще страшнее вынужденного одиночества. Я вроде ничего плохого им не делала, но всё равно чувствовала себя не такой, как все. Все мои одноклассники, конечно, тоже пережили что-нибудь вроде того, что было в моей жизни, но всё равно. Похожее — не одно и то же. Мне казалось, что я схожу с ума. Почему? Почему у меня такая потребность поговорить? Хоть кто-нибудь, пожалуйста… Из раздумий меня вывел голос Армина. — Тебе письмо. Он стоял, склонившись надо мной, одной рукой протягивая белоснежный конверт. Он был без куртки, в рубашке, от холода у него дрожали коленки и стучали зубы. Я взяла конверт. В графе «кому» был подробный адрес школы, штата, мое имя и фамилия, а вот в графе «от кого» было аккуратно написано «от мамы». Я дрожащими руками вскрыла конверт и достала сложенный пополам лист бумаги. Мама впервые пишет мне! Интересно, что она хочет сказать мне. Я развернула лист. Внутри он оказался пустой. Что? Что это значит? Заметив, что со мной что-то не то, Армин заглянул в «письмо» и удивленно поднял брови. — Что она хочет этим сказать? — прошептала я, едва сдерживаясь, чтобы не всхлипнуть. — Может, она не знает, что сказать, но хочет, чтобы ты знала, что она о тебе помнит? — робко предложил Арлерт, осторожно похлопав меня по плечу хилой ладошкой. Да черта с два! Даже если и так, неужели так сложно написать: «я тебя помню» или вроде того? Боже, да почему? Почему? Эта так обидно. Как зло она поступает… Я действительно хочу, чтобы она любила меня. Неужели так сложно сказать, что я должна была сделать, чтобы она, наконец, стала считать меня своей дочерью? Я ведь готова сделать все, о чем бы она ни попросила. Ненавижу. Себя ненавижу.

***

После этого пустого письма я не думала, что что-то может сделать мне больнее. Конечно, я ошибалась. Наивная идиотка. Сашка собиралась устроить «тусовку» в нашем домике. Они с Конни опять перелезали через ограду, бегали в деревушку за едой из магазина. Чипсы, печенье, леденцы, мармелад, кока-кола, жвачка — то, что так любят те, кому приходится есть казенную пищу. В общем, меня пинком под колено заставили идти в домик Райнера, Бертольда, Жана и Марко — звать их к нам. Микаса была занята тем, что распаковывала пластиковые тарелки, а Энни валялась на кровати с отсутствующим видом, попутно пытаясь поджечь зажигалкой край одеяла. В последнее время она всё чаще баловалась с огнем. В общем, я надела сапоги — на улице с каждым днем становилось холоднее — и вышла из домика. Первый снег! Я заворожено смотрела, как с неба падают снежинки и, касаясь земли, мгновенно тают. Каждый раз, когда на моих глазах исчезало маленькое чудо, мое сердце сжималось от невыразимой тоски. У меня было нехорошее предчувствие. Мне всё меньше хотелось идти в домик Райнера, Бертольда, Жана и Марко. Я зашла на крыльцо. Дверь была чуть приоткрыта. Я уже собиралась войти, но… Но услышала голоса. Подслушивать нехорошо. Я не собиралась подслушивать или подглядывать. Просто заглянула в щелочку, вдруг я не вовремя, и не поверила своим глазам. У меня не было и нет слов, чтобы это описать. Наверное, я утрирую, если скажу, что это было «самое мерзкое зрелище в моей жизни». Просто это были Имир и Райнер. И это был поцелуй. Ноги у меня подкосились сами собой, и я села на деревянное крылечко. Имир же ненавидит Райнера. Райнер ненавидит Имир. Мне казалось, что всё так просто. Поверить не могу. Как такое может быть? И, проклятье, почему же так обидно и горько, и очень хочется зарыдать от отчаянья? Это какая-то злая шутка. Такого и быть не может. Это всё бред сумасшедшего. Я поверю, что Райнер мог влюбиться в Сашку, а Имир — в Берта, но никак не в это. В домике послышались ругательства и неуместная возня. — Руки от меня убери! — Сама убери! И хватит постоянно кусаться! — Пошел ты к лешему. Что хочу, то и делаю. И ничего я убирать не буду! Хватит лапать меня, ты меня бесишь. «Какое милое воркование», — подумала я, и плотину прорвало. Я поняла, что если начну всхлипывать прямо здесь, Имир и Райнер услышат меня. И я, находу заливаясь слезами от жгучей ревности и боли, побежала в библиотеку. Если сегодня и будет тусовка, то не у меня.