Шингеки но Криста: Три года спустя

Никто в тот день не заметил, что меня нет. Я сидела за партой в пустом классе, мяла в руках носовой платок и плакала. Когда я немного успокаивалась, то вновь вспоминала Имир в объятьях Райнера и снова бессильно заливалась слезами. Мне было очень плохо. Где-то внутри, под ребрами мучилась от боли маленькая жизнь — моя бесконечная, всепоглощающая любовь. Любовь к Имир. Я сама не знала, что люблю её, пока не почувствовала, что задыхаюсь от бессилия, горечи и обиды. Мне казалось, что Райнер несправедливо занимает мое место. Что только я могу быть частью жизни Имир и никак по-другому. Мне казалось, что я могу сделать что-то плохое. Мне хотелось разорвать Райнера на мелкие кусочки. И Имир. Слезы жгли мне щеки. Я плакала, судорожно хватая ртом воздух. У меня было чувство, что Имир была создана для меня, что мы должны быть вместе, что без нее я сойду сама. Наверное, я уже сумасшедшая. Я знала, что не могу вернуться в домик, потому что там они. Притворяются, что ненавидят друг друга, а сами нежничают в укромных уголках. Поэтому я прошмыгнула в домик Конни, Эрена, Армина и Томаса. Я была уверена, что Конни заночует у нас, по-братски обнимая Сашку, поэтому влезла на его кровать и накрылась одеялом с головой. Мне казалось, что в этом уютном коконе безопасно, и никакие беды не настигнут меня. Слез, чтобы заплакать у меня больше не было, и я быстро заснула. А утром пришлось объяснять хозяевам домика, что я у них делаю. Я ничего не ответила. Сказала Конни «спасибо» и ушла в свой домик за книгами. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. И если снаружи казалось, что у меня апатия, по факту перед глазами просто стояла картинка, которую я меньше всего хотела бы разглядывать. Имир подошла ко мне, чтобы поговорить о чем-то, вроде бы, она наклеила на спину «Микосы» бумажку с надписью «пни меня», но я сказала, что у меня болит голова, чтобы разговаривать и веселиться. Тем более, ни у кого не хватит смелости её пнуть. Я не знала, что мне делать, куда себя деть. Мне просто не хотелось видеть Райнера и Имир, ни вдвоем, ни по отдельности. А когда я проходила мимо этого надутого неприлично веселого Брауна, я, не сдержавшись, сорвала с руки шнурок*, который не снимала уже три года, и бросила ему в грудь. На крик «Эй, Криста», я не обернулась. «Я — Хистория», — подумала я, снова получая удовольствие от мысли, как хорошо быть собой, хотя бы внутри. Криста Ренц. Её придумал отец. Он сказал, что Хистория Райс умерла тогда на ферме, и теперь я — Криста. Но она была жива внутри меня. И я хотела быть ей. Потому что Хистория на самом деле была смелее и отважнее, чем Криста. Чем больше я узнавала Конни Спрингера, тем больше он мне нравился. «Тупица» — думали все. «Искренний» — думала я. Может, он и был простодушен, зато честен и добр. Имя Конни стало нарицательным. Если кто-то тупил, ему говорили «Тебя Конни покусал что ли?», и Спрингер слышал это. Он догнал меня уже у выхода. Подбежал, схватил за плечо, сунул в руки пакет чипсов. Я удивленно подняла на него глаза — он вымученно улыбнулся.  — Мне показалось ты грустная, — он, почесав бритую макушку, нервно усмехнулся. Я поняла, что именно так он обычно и утешает Сашку, и по-другому не умеет. И в этом был весь Конни. Я просто обняла его и вышла во двор, прижимая чипсы к груди. Я снова почувствовала, что горючие слезы стекают по моим щекам. «Какой же он добрый», — подумала я, оттирая слезы рукавом. Я почувствовала себя контрастно счастливой. Чипсы мне и в горло не лезли, но я была благодарна, просто за то, что в толпе нашелся один человек, который заметил, что я страдаю. И мне стало чуть лучше. Настолько, что когда я шла на последний урок, я смогла улыбнуться не моей Имир.

***

Леви оставил нас с Жаном дежурить в классе после уроков. Нужно было просто хорошо вымыть доску, протереть парты, отлепить жвачки, подмести и наклеить наклейки на испортившуюся мебель, полить цветы. Большую часть работы, мы уже сделали. Поэтому Жан просто сидел на парте и курил электронную сигарету, пока я неторопливо протирала парты дезинфицирующей жидкостью. Если делать уборку быстро, можно что-то упустить, и тогда Леви заставит перемывать всё заново.  — Я не знала, что ты куришь, — вырвалось у меня. Я не знаю, почему слова сами вырывались изнури. Наверное, потому что я уже очень давно не разговаривала с людьми. Навалилось столько проблем, поделиться было не с кем, поэтому я старалась молчать, чтобы не выложить все, что у меня в голове. Хотя, что правда, то правда — по виду Жана можно было сказать, что он за ЗОЖ. Всегда-во-всем-правильный-натурал-и-спортсмен.  — Марко против, — вздохнул он, задумчиво прокручивая в пальцах электронную сигарету. — От настоящей табаком сильно пасет, он сразу учует. Игнорируя мысль о том, что это довольно странно, что Бодт принюхивается к Жану, я помотала головой и усердно потерла тряпкой пятно от маркера.  — Ты всегда его слушаешь? — я снова остановилась и повернула голову, чтобы посмотреть в его глаза. Кирштейн, как никогда, казался мне мелким жуликом. Интересно, что Марко нашел в нем? Я точно знаю, что Марко всегда любил его, ведь никому больше он не дарил так много своего тепла. А этот «юный натуралист» только и делал, что брал и никогда не отдавал взамен.  — Стараюсь, — честно ответил Жан, с какой-то теплотой улыбнувшись. Мне показалось, что в его пустых глазах мелькнуло что-то человеческое.  — А Марко знает, что ты и Эрен напали на меня в подворотне и ткнули носом в лужу? — тихо спросила я, вспоминая дождливый вечер, холодную мокрую одежду и страх, который я испытывала. Тогда я хотела быть сильной, и, кажется, у меня не вышло.  — Нет. Я… Прости, — Жан вздохнул, сделал затяжку и выпустил в воздух струю мятного дыма. Он растворялся на глазах, и я едва переборола желание схватить его руками. — Ты ведь не скажешь ему?  — Я и не собиралась, — ответила я, оставив тряпку на парте — Прошлое — это прошлое… Твои слова причиняют ему боль.  — Какие слова?  — Когда ты делаешь, то, что ты делаешь, — стараясь подбирать слова, сказала я. Жан удивленно поднял брови. И я подумала, что стоит рассказать ему. — Он хочет видеть тебя лидером, стоящим горой за своих друзей, а не таким мелочным человеком, как ты сейчас.  — Был бы на твоем месте, кто другой — уже бы валялся в нокауте, — сказал Жан и убрал сигарету в карман. Когда он посмотрел на меня, я увидела тень надежды на его лице. — А он… правда, обо мне думает?  — А ты гомофоб, потому что боишься? — догадалась я. — Он же… вернее, ты ведь просто не можешь себе признаться, так?  — Криста!  — Жан, будет неприятно, если твое место займет какая-нибудь Мина Каролина, — с горечью произнесла я. Конечно, я думала о своем случае.  — А что у него с Каролиной? — насупился Кирштейн.  — Ничего. А ты спалился, — ответила я. Жан засмеялся. Как-то по-доброму, и я поняла — вот он, настоящий Жан, которого Марко сумел разглядеть под толстой кожей цинизма и эгоизма. Настоящий Жан был прекрасен. Не конь, а человек. Может, Имир разглядела настоящего Райнера, а Райнер настоящую Имир? Не чудовище Имир, а человек Имир. Не придурок Райнер, а… Райнер, чтоб его.  — Я учту, — сказал Кирштейн и спрыгнул с парты. — Давай я закончу тут. Я кивнула, отдала ему перчатки, тряпку и средство. Он лениво принялся за работу. Я быстро полила цветы, и мы вышли, закрыв класс на ключ.  — А и еще, — добавила я. — Не обижай больше Сашку, ладно? Жан, подумав, кивнул. А вечером ко мне снова подошла Энни. Она держала в руках свой сотовый. Я заглянула — непринятый вызов 10 минут назад.  — Это-опять-он, — произнесла она одними губами, закатив глаза. Мне стало интересно, что она думает по этому поводу, но я не стала спрашивать. Страшно уже не было. Было все равно. *** Я со страхом балансировала на плечах Бертольда. Было 22.24, темень непроглядная, и мне было жутко.  — Я выпрямляюсь, — предупредил Бертольд.  — Держись за стену, — услышала я торопливый шепот где-то сбоку. Это была Сашка. Я послушно прислонилась ладонями к стене. Берт начал медленно выпрямляться. Я не удержавшись начала падать назад, но вовремя толкнулась вперед и поняла, что стена доходит мне до живота. Дальше было пусто. -Осторожно перекинь ногу. Толщина стены см 20. Я с опаской перекинула ногу и оказалась верхом на стене. Мне помогло то, что было темно. В момент прыжка, я даже ощутила радость полета, пока за долю секунды не упала на землю. Повезло, что там было заботливо накидано сено. Но колени я ободрала.  — Поберегись! — крикнула Сашка, и за секунду до ее падения я перекатилась на бок. Саша делала это не в первый раз, поэтому сгруппировалась и приземлилась на ноги. Я встала с земли. В темноте, Сашка довольно быстро нащупала мою руку.  — Список у тебя? — спросила она.  — Да, а деньги…  — У меня. Пойдем. Никогда не знала, как далеко до ближайшей деревушки, но всегда хотела узнать. Сегодня и узнаю.