Шингеки но Криста: Три года спустя

      По словам Райнера, я отношусь к группе особенных людей, которые не утратили детскую непосредственность. На самом деле я едва ли понимаю эту фразу. Я могу понимать ее как намек на то, что я еще ребенок, что не является правдой. Я никогда не была ребенком, потому что у меня не было детства. Имир говорит, что это глупости, и что я, после Эрена, самый большой ребенок в нашей компании. Пожалуй, они просто не понимают, что мир в моей голове на самом деле далек от всего радужного, чего они там навоображали.       Оглядываясь на свое прошлое, я понимаю, что я была глупа и наивна до крайней степени. И это не могло не раздражать. В какой-то момент я поняла, что больше не могу разграничивать Кристу и Хисторию — они слились почти воедино, и обе жевали сопли, вместо того, чтобы действовать.       Действовать… Это слишком для моих мозгов. Это слишком для меня. Ведь по сути я ничего не могу одна. Я вообще ничего не могу.       Когда у меня болит голова, я обхватываю ее холодными пальцами и жду. Когда мне грустно, я ухожу в тихое место и подолгу смотрю в одну точку. Когда мне хочется плакать, я сажусь в уголке и, пряча лицо в коленях, сотрясаюсь от рыданий. Когда мне нужно услышать «я тебя люблю», я не знаю, что мне делать.       Просто с тех пор, как Имир сказала мне это, я больше не могу быть прежней Кристой. Мне, действительно, необходимо слышать каждое утро, что она все еще любит меня и никогда не передумает.       Рождество мы почти благополучно пережили. Учителя устроили для нас что-то вроде вечеринки, но настоящий праздник начался в домике Имир, куда мы завалились всей толпой. Кто-то, возможно Томас, впервые за долгое время выбрался в деревню, и с воли потянуло запахом white horse, marlboro и pringles с солью и уксусом. Как я ни уговаривала Имир, дело было сделано. Ребята решили, что они достаточно взрослые, поэтому тем вечером они выпили. И Имир, к моему несчастью, пила вместе со всеми.       Я сидела на ступеньках, прислушиваясь к грохочущей музыке, и сжимала в руках небольшую коробочку, внутри которой были удивительно красивые крошечные цветочки из марципана. Подарок Сашки.       Моя кожа почти привыкла к холоду, я смотрела на падающие снежинки, некоторые ловила ртом. В свете фонаря, который висел над дверью, внутренний двор казался замечательным местом. Я подняла голову — полная луна. Удивительно. Восхитительно странное чувство.       С одной стороны я была немного расстроена из-за того, что Имир решила губить свою печень с помощью виски, с другой я была на удивление умиротворена. Возможно, виной тому было Рождество.       Повторюсь, у меня не было настоящего Рождества. Для меня это всегда был обычный день, разве что люди вокруг были вели себя чуть по-другому. Помню, что мама в этот день, как всегда, сидела в самой дальней комнате, не отрываясь от книги, стараясь не слышать, как шумят люди на улице, дедушка присасывался к тому, что люди называют глинтвейн, с самого утра, а бабушка с рассвета готовила ужин, на котором, к слову, мне доставался лишь небольшой ломтик курицы. Далее, меня отправляли спать, но я никогда не спала. Я обнимала плюшевого кролика по имени Брюс, и думала… до самого утра. А утром приходилось вставать, кормить животных, чесать гриву Маргарет и делиться с ней всем, что я успевала надумать за ночь, заодно была минутка черкануть пару строк в дневник, пока лошадь лениво жевала овес.       Иногда, я видела через ограду ребят — моих ровесников, которые хвастались новыми ботинками, длинными вязаными шарфами или книжками с картинками. Когда кто-нибудь замечал, что я смотрю на них через ограду летели снежки, плевки и осколки от бутылок. Я не знала, что может быть по-другому. Мои родственники в деревне не удосужились даже показать мне старые черно-белые фильмы о счастливых семьях и Рождественском гусе, но откуда-то у меня были какие-то смутные обрывки расплывчатых образов — в этот день должно случиться чудо. Пусть не со мной, не здесь или со мной и здесь, ведь, возможно, чудо — это вот этот снегопад. Он же красивый.       Мне захотелось вернуться в деревню — забыть, все как страшный сон, не ходить в школу, просыпаться и умываться холодной водой, натирая кожу ароматным розмариновым мылом, нежиться в одежде из натурального ситца, печь булочки, выходить на улицу, отгонять ногой цыплят, повязывать им на шеи ленточки из старой юбки, висеть на ограде, наблюдая за ребятами и каждый раз прятать голову, когда кто-нибудь из них бросал в меня огрызком. Тогда я не имела понятий о том, что хорошо, а что плохо, счастлива я или не очень, должно ли все идти так или мне стоит вмешаться, пока отец не забрал меня с фермы.       И только в городе я поняла, что все это было не правильно. Что я не виновата в том, что мама меня не любит. Что я не виновата ни в чем, в чем она мысленно меня обвиняла. У меня никогда не было детских обид, я воспринимала, как должное ненависть со стороны сверстников, равнодушие со стороны родственников на ферме, презрение родной матери, меня не существовало для отца. Я думала, что это правильно, но я ошибалась. Когда я встретила Имир и Сашу я поняла, что я могу быть нужной, и для этого не обязательно «не путаться под ногами», «прибрать здесь» или «умереть уже наконец». Никто так и не объяснил мне, в чем я провинилась перед всеми. Почему я слышала только «ненавижу, лучше бы ты умерла», когда я так пыталась чем-то помочь, старалась не раздражать, не шуметь, не высовываться? Что-то в сердце просило отпустить, забыть это, но я не могла…       Дверь скрипнула, и я, не соображая, что делаю, перепрыгнула через ступеньки и спряталась за перилами. В свете фонаря меня было не видно.       Не знаю, зачем я это сделала. Просто я так часто оказывалась в ситуациях, где невольно подслушивала, что это вошло в привычку.       Из домика буквально вывалился Бертольд в одной футболке с принтом «Michigan is love» и легких льняных джинсах и с размаху уселся на ступеньки. Он напился, как лорд, и это было видно невооруженным глазом. Я испытала укол жалости — бедный парень, что с ним? Кажется, ему жарко.       Спустя некоторое время — у меня уже начали подмерзать лодыжки — на улицу вышел Райнер. Вид у него был обеспокоенный, хотя меня больше привлекли красные щеки и нос. Но Браун был не так пьян, как Гувер. Он не качался и не косил глазами.       Бертольд даже не заметил, что Райнер сел рядом с ним. Он покачивался, прикрыв глаза и что-то бубнил себе под нос.       — Бертольд, зде-есь холод-дно, давай я-я отведу тебя в домик? — предложил Райнер, опустив руку на его плечо. Он оказался не таким трезвым, как я думала. Гувер открыл глаза и с усилием разжал губы.       — Убери о-от меня гра-абли, — заплетающимся языком выдал парень, дернув плечами, заставляя Брауна поднять руки вверх.       Теперь точно уйти не получится, пока эти двое не исчезнут. Иначе получится, что я слежу за ними. Ветер задувает под куртку — она форменная, почти не греет. И сидеть на корточках за ступеньками очень не удобно. От этих двоих знатно разило виски. Боже, надеюсь Имир не так сильно напилась.       — Бертольд, да что с тобой проис-сходит? — выдавил из себя Райнер, разворачивая Берта к себе лицом.       — У-уйди, пьянь, — попытался вырваться Гувер, но в итоге лишь привалился плечом к перилам, как раз около моего носа.       Я испуганно вжала голову в плечи, но меня никто не заметил.       — Я прекрасно со-о… со-о… блядь… прекрасно я соображаю, — прошипел блондин. — Просто косноязычу немного. Нам нужно поговорить давно было.       Бертольд рассмеялся, запрокинув голову. И смеялся он, пока не начал судорожно икать. Райнер схватил со ступенек пригоршню снега и поводил ей по лицу друга, пока тот не начал царапать его запястье ногтями.       Из-за мороза у меня уже чесались коленки и предплечья.       — Не хочу с-с-с тобой раз… раз… говорить с тобой не хоч-чу, — едко выплюнул Бертольд. — Катись к своей Имир, су-ука.       Райнер тоже икнул.       — Не понял.       — Пошел ты, — Бертольд плюнул в сторону. — Пиздишь, как дышишь. Сказал, что любишь меня, а са-ам себе дев… ушку нашел.       Сказал и снова плюнул. Глаза его снова стали злыми-злыми. Видимо, он долго хранил эту обиду в себе. Во всяком случае, я не думаю, что он бы сказал об этом по трезвости.       Я запуталась. Он же вроде Энни любит. Зачем ему тогда Райнер? Наоборот хорошо, что он ни на что не претендует. Конечно, плохо, что так все с Имир закрутилось, но… ведь Берт не знает, что это все фиктивно.       — А Энни? — озвучил мою мысль Райнер. Гувер повернулся к нему лицом. У него был злой донельзя голос.       — А почему ты прип-прип-приплетаешь Энни, когда мы говорим о тебе? — рассвирепел он, наклоняясь к Райнеру и тыча его пальцем в грудь. — Речь сей-час о тебе.       — Что ты от меня хочешь? — взвыл Браун. — Чтобы я люб-люб-бил тебя, бегал за тоб-тоб-бой, пока ты носишься с этой Леонхарт, которая, к твоему свед-дению, давно уже спит с Микасой.       О-оу. Вот это я попала, так попала. Дело не в снеге, который угодил мне за шиворот, а в том, что… ой, Эрену это очень не понравится. Он, конечно, недавно узнал об отношениях Энни и Микасы, но не думаю, что он морально готов к мысли, что… Погодите, девочки могут..?       — Я знаю, — голос Бертольда показался мне спокойным и на удивление трезвым. Он снова облокотился плечом на перила, мелко дрожа от холода. Райнер, он сидел ко мне лицом, смотрел на него с легким недопониманием. — Я понял, что не люблю ее, некоторое время назад, но смириться с тем, что я... я не мо-мог. Если отец узна-ает, что его единс-с-ственный сын, педик…       — Ты ведь не хочешь сказать..? — голос Райнера дрогнул.       — Я не могу произнести этого вслух, — Бертольд спрятал лицо в ладонях, а меня кольнуло прямо в сердце. Наконец-то я узнаю его. Настоящий Бертольд. Бертольд Гувер.       — Ты меня любишь? — спросил Райнер, расплываясь в идиотской улыбке.       — Вовсе нет, — смущенно произнес Бертольд, не поднимая головы. — Нравишься немножко, не больше.        Я чуть в снег не свалилась — наконец-то! Наконец-то какой-то просвет.       Конечно, верилось в это слабо, как-никак, все знали, что Бертольд любит Энни, но он только что сам признался Райнеру, а зачем ему врать? Да и покраснел он, и очень нервничает, и не смотря на то, что он пьяный, он даже перестал заикаться.       Теперь нужно сматываться отсюда и по-скорее, потому что ноги у меня замерзли окончательно. Вот только нужно, чтобы сначала ушли Райнер и Бертольд, да только как это сделать.       И только я поняла, что умру молодой от обморожения, как дверь в домик открылась в третий раз и оттуда высунулась вихрастая голова Мины Каролины.       — Вы тут надолго или нет? — спросила она недовольно. — На улице холодно, а Вы тут ошиваетесь. Бегом внутрь.       С этими словами она выскочила наружу и принялась заталкивать этих дылд обратно в домик. Те улыбались, как кретины и даже не сопротивлялись ее натискам. На мгновение она бросила взгляд в мою сторону — меня встряхнуло, как от удара электричеством. Пустые глаза словно видели меня. На секунду мне показалось, что я вижу ее в последний раз. Косички девушки качнулись от ветра. Дверь со скрипом захлопнулась за ее спиной, а я бросилась бежать со всех ног в наш домик, напуганная непонятным видением.       Снега намело мне по колено, и я бежала еле-еле, словно не передвигалась вообще. Буквально у домика я споткнулась и распласталась в снегу — он угодил мне за шиворот, в рукава, в рот, в нос, в сапоги. Я бархаталсь и не могла подняться, пока вдруг кто-то не схватил меня и не поднял за шкирку. На удивление мне, это оказался Армин.       Он потащил меня по лестнице и зашвырнул внутрь домика, включая свет.       — Ищи давай теплую одежду, окочуришься сейчас, — сказал он, стягивая с себя мокрую куртку и шапку. — Живее, ты просидела в снегу почти полчаса.       Я не стала спрашивать, откуда он знает. Скорее всего, он тоже был там. Есть у Армина хорошая привычка — оказываться в нужное время в нужном месте и греть там уши. Самое удивительное, что он еще ни разу не попался.       Вкупе к этому удивительному навыку добавлялся еще один — умение анализировать и вынюхивать то, что ему надо. На основе всего этого он обычно делал странные выводы, которые 9 из 10 оказывались правильными.       Пока я рылась в вещах, ища свитер и теплые штаны, Армин достал из-под кровати наш чайник и воду в бутылке, чтобы заварить чай.       — Почему ты не веселишься со всеми? — спросила я, наблюдая за Арлертом. Он был на удивление серьезен и сосредоточен в такой-то праздничный день. Армин бросил на меня странный взгляд и зацокал языком. Интересно, что у него на уме? Пока я была ребенком, я могла бы спросить такое, но долгое общение с Имир научило меня — не нужно лезть не в свои дела. Если захочет — расскажет. Да и не действуют на Армина штучки, а-ля, я бедная несчастная девочка, не умею завязывать шнурки.       — Бросил шпроту, чтобы поймать скумбрию, — туманно выразился он, втыкая вилку в розетку. — Да и не может человек свистеть и пить в одно время.       Убейте этого умника. Я так и застыла со свитером в руках, глядя на Армина и пытаясь понять — он издевается или нет? Заметив мой скептический взгляд, Арлерт вздохнул.       — Два разных дела в одно время не делаются, — невинно пояснил он мне, разводя руками.       Я решила, что нет смысла ходить вокруг да около. В конце-концов, Армин говорил, что играет на нашей стороне, а если и нет — потом узнаем и разберемся с ним. С другой стороны, я доверяю Имир, Имир доверяет Райнеру, Райнер дружит с Эреном и Конни (Сашка доверяет Конни), Энни (с которой дружат Райнер и Бертольд), доверяет Эрену, а Армин — лучший друг Эрена.       Так что вроде бы ему можно доверять.       С другой стороны, когда меня похитили, подставили меня как раз первые двое. Занимательная история, я Вам уже об этом рассказывала.       — Это я, как ни странно, поняла, — ответила я терпеливо. — Как ты оказался на улице? Ты за кем следил на этот раз?       Армин сел на диван и отвернулся, чтобы дать мне возможность переодеться. У него самого одежда под курткой была сухая, поэтому ему, видимо, было не холодно. А мне вот уже зуб на зуб не попадал. Теплый свитер приятно ласкал кожу, хотя мне было по-прежнему зябко.       Я села рядом с Арлертом, прислушиваясь к гудению чайника, ожидая, что вода закипит скоро. Но Армин налил слишком много воды, и она точно не могла закипеть за пару минут.       — Мне нужен был трезвый мозг. Пить мне нельзя, а эти бы по-любому вынудили. У них же — когда находишься в Риме, поступай как римлянин, — раздраженно заявил Армин. — Вот я и решил спрятаться и посмотреть, кто чем займется. Ты знаешь, например, где Конни хранит заначку? — Я покачала головой. — А я знаю. Восьмой домик, третий кирпич от фундамента, с левой стороны под окном. Он в прошлый раз выпил, и ночью потихоньку ходил смотреть — не украл ли кто.       Я хмуро уставилась на Армина.       — Ты считаешь чужие деньги? — спросила я, не скрывая неодобрения. Господи, как мне все это надоело. Почему постоянно всплывает какая-нибудь ерунда?       — Нет. Я думал, если среди нас есть двойной агент или типа того, он по пьяни будет проверять свою рацию или сотовый, по которому сливает инфу своему боссу про тебя и других, а я просто постою и посмотрю, — ответил Арлерт, задумчиво почесав локоть. — Но потом я увидел, что на стене кто-то сидит. Понимаешь, все наши были в домике. Ну были еще пара ребят, из 105 набора и 103-го, но они были у себя в домиках — тоже отмечали. Кроме Самуэля, он спит в больничной палате. Это был посторонний. Он сидел не там, где мы обычно перелезаем — не там где сено. И я подумал, что нужно сматываться, пока он нас не заметил.       — Блеск! — вырвалось у меня. — Значит по двору школы ходят посторонние! Замечательно!       — А что ты хотела? — фыркнул Армин. — Если мы можем вылезти, думаешь, другие не могут влезть. Это был вопрос времени. Этот человек дождался пока все мы, включая некоторых взрослых, будут отвлечены и зачем-то влез. Возможно, даже за тобой.       Да что у меня такое есть, что все эти странные люди лезут сюда, как мухи на мед? То звонящий тип, то документы, теперь этот человек на стене. Мне уже не кажется это просто безобидными шалостями — кто-то реально вбил себе в голову какую-то опасную затею, а самое ужасное, что мы с друзьями явно ему мешаем, вынюхивая его делишки.       — Мы будем устраивать для него ловушку? — спросила я, наконец.       — Мы будем дежурить, — сказал Армин, встав с кровати, и прошелся по комнате взад-вперед. — По два человека. Один будет снаружи, смотреть, кто ошивается ночью во дворе, а второй будет внутри школы. Возможно, нам снова придется прочесать архивы.       — В смысле, снова? — не поняла я.       — В прошлый раз я отправил Райнера и Имир в кабинет директора школы, — просто ответил Армин. — Я подумал, что раз приглашения были высланы нашим родителям, значит мы собраны не случайно — скорее всего, они давно собирали информацию о нас, и все подтвердилось, как видишь.       Вау. Афигеть. Что за мозги у этого парня. У него там в извилинах что, горшок с золотом?       Видимо, все мои мысли отразились на лице, потому что Арлерт польщено улыбнулся.       — Слушай, — вдруг вспомнила я. Эта мысль пронзила меня, словно острая игла шелковую ткань. Мысль, которая закралась в голову несколько лет назад, но была отложена в долгий ящик. Не такая уж и важная, но меня мучило любопытство. — Ты ведь бывал в парке Кирсли?       — Разумеется, — ответил Армин, непонимающе надув губы. Он, наверное, думал, почему я вдруг соскочила с темы. Но мне было жутко интересно. — А что такое?       Я замялась. Если он знает, то наверняка расскажет. А вот Имир и Саша меня вряд ли в это посвятят. Это было темное дело. Интересно, а он знает, что произошло тогда?       — Неподалеку от него есть кладбище Авондейл, — медленно начала я, наблюдая за реакцией Армина. Парень ощутимо напрягся, но попытался не подать виду и подошел к чайнику, дотрагиваясь до него рукой. Прежде чем я открыла рот, чтобы продолжить, Армин вдруг произнес:       — Я не знаю, о чем ты. Я никогда там не был, — быстро сказал он и стал нарочито бодро искать пластиковые стаканчики.       Странная реакция. С другой стороны, когда Райнер рассказывал ту историю, он не упоминал ни Армина, ни Эрена. Может, он ничего и не знает. Но мне нужно было уточнить.       — Скажи, что произошло до того, как вы присоединились к ребятам постарше, которые когда-то поделили районы Флинта на части? — как бы невзначай спросила я.       Армин чуть не снес чайник с кипятком, однако рукой он все-таки зацепился за провод и стукнулся локтем о стену. Он выглядел напуганным — да я сама перепугалась, что он сейчас ошпарится кипятком или плеснет водой в розетку и случится пожар. Однако он только набил синяк на руке, который тут же стал потирать пальцами.       — Я понятия не имею, — жалобно произнес он, мельком глядя на свой локоть. — Мы с Эреном всегда сидели на набережной, мы понятия не имеем, о том, что произошло у Райнера и Имир.       — У Райнера и Имир? — улыбнулась я, и Армин покрылся краской.       — Энни сказала, что на кладбище Авондейл похоронен Берик, — произнес он, пряча глаза за челкой. — Тот самый, которого Имир… который… Ты ведь знаешь, так?       Так вот оно что. Вот почему, когда мы в тот раз шли мимо, Имир была мрачнее тучи, а Саша белее, чем полотно. Значит, призраки прошлого все это время преследовали ее по пятам, не отпуская ни на секунду. Может, и сейчас есть что-то, что ее гложет? Скорее всего, вот почему она все это время была так предупредительна к Райнеру — она до сих пор ощущала вину. Браун скорбел по своему другу. В отличие от того же Бертольда, он все еще не мог простить ее.       Возможно, было еще что-то, что заставляло Имир страдать. Ведь я по-прежнему не знаю, что происходит в ее семье.       Запись в дневнике. «Подралась с Эреном и его чокнутой сестрой». Для этого должна быть причина. Может, Арлерт в курсе?       Нет, судя по лицу Армина, он об этом ничего не знает вообще. Только Райнер, Бертольд и Энни могут знать, что произошло на самом деле. Возможно, они мне тогда не все рассказали. Райнер никогда не скажет мне правду, да и Бертольд тоже, он солидарен со своим другом, а теперь еще и возлюбленным. Энни меня не уважает, зато уважает кое-кого другого.       — Армин, не мог бы ты кое-что для меня узнать? — мягко улыбнувшись, спросила я. Возможно, меня не зря называли богиней, потому что взгляд Армина перестал быть настороженным.       — Смотря что, — осторожно кивнул блондин.