Моя Смерть

2 года спустя Иногда Лайсерг ловил себя на мысли, что даже про себя не может назвать свой переезд в Англию возвращением домой. Да, он был англичанином – по крови. Мать постаралась воспитать его, сохраняя все традиции истинно британской семьи; даже в Японии она неукоснительно соблюдала порядки и маленькие ритуалы, заведённые в их доме ещё далёкими предками отца Лайсерга. Которого он практически не помнил. Наверное, слово «практически» было не слишком уместным или правильным, ведь Лайсерг не мог помнить отца по одной простой причине: та авария случилась ещё до того, как Лайсерг появился на свет. Он родился уже сиротой, уже лишённым одной из самых необходимых сторон бытия любого нормального человека – но если бы у Лайсерга спросили, помнит ли он отца, он, не задумываясь, ответил бы утвердительно. Ещё одна традиция их семьи, уже только их двоих – Лайсерга и его матери – не имела ничего общего с историей Дителов или английскими обычаями. Она принадлежала только им двоим, была неотъемлемой частью их жизни, наверное, тем, что и делало их семью действительно семьёй. Этой традицией были рассказы матери об отце Лайсерга. Сколько Лайсерг себя помнил, по сути, ни одного вечера в их доме не обходилось без пары слов, посвящённых Лиаму Дителу. Хотя бы пары слов. Мать не пыталась представлять его кем-то необыкновенным, рассказывала как о его успехах, так и неудачах: в конце концов, никто не может стать хорошим детективом, не допустив ни единой ошибки. Только вот в том, что его отец был не просто хорошим, а действительно хорошим детективом, у Лайсерга сомнений никогда даже не возникало. Об этом свидетельствовали факты: награды, полученные от Скотланд-Ярда, заметки в газетах, посвящённые очередному блистательному расследованию, письма от благодарных заказчиков. Ребёнком Лайсерг частенько проводил свободное время, копаясь в вещах, оставшихся от отца. В Японию мать привезла лишь малую часть, только самое дорогое, но и этого было достаточно, чтобы в голове у него сложился яркий образ, может быть, и не во всём соответствующий реальному положению дел в прошлом, но полностью устраивающий его самого. Каждому ребёнку необходим идеал, к которому нужно стремиться, и хорошо, если место этого идеала занимает родной человек. У мёртвых перед живыми есть одно огромное преимущество: они уже ничем не могут испортить впечатления о себе, каким бы оно ни было. Правда, Лайсерг не допускал даже мысли о том, что, если бы всё сложилось иначе, его идеал мог бы померкнуть, а отец вдруг оказаться обычным человеком, не слишком-то подходящим на роль супергероя. У Лайсерга никогда не было отца – и у Лайсерга был лучший отец во всём мире. В последнее он верил чуть ли не яростнее, чем религиозные фанатики верят во всемогущество и всеведение своего бога. Лайсерг помнил своего отца, был совершенно, абсолютно точно уверен в том, что помнит его. И никогда его не знал. Потому что Лиам Дител был мёртв. Может быть, поэтому Лайсерг Дител так сильно боялся смерти. Где-то в глубине души он надеялся, что переезд в Англию всё исправит. Что, пройдя наконец по тем улицам, которыми ходил его отец, вдохнув воздух, которым он дышал, прикоснувшись к тем вещам, о которых так много и часто рассказывала мать, Лайсерг наконец избавится от того странного ощущения, преследовавшее его всю жизнь, сколько он себя помнил. Даже в самые спокойные минуты, даже во время самых бесшабашных проделок, которые устраивали его друзья, Лайсерг всё время чувствовали, что оно где-то рядом. Порой он украдкой оглядывался назад, быстро, так, чтобы никто ничего не заметил, и тут же возвращался к общему веселью, словно ничего не случилось. Этот страх не был чем-то особенно страшным или отвратительным, с ним можно было жить – Лайсерг и жил, даже не задумываясь о том, что могло бы быть как-то по-другому. Что можно жить без постоянных мыслей о смерти. Англия встретила его промозглой сыростью, и Лайсерг, как ни пытался, так и не смог почувствовать эту страну чем-то родным. Всё было как-то не так: не так, как он привык за годы жизни в Японии, и не так, как он себе представлял. Среди студентов он держался особняком, да и те не особенно стремились заводить с ним знакомство, не говоря уже о дружбе – как же всё это отличалось от того безмятежного товарищества, которым Лайсерг ощущал своё знакомство с Хао и Хоро. Эти двое не были какими-то исключительными, частенько они даже выводили его из себя (особенно Хоро), но рядом с ними ощущение близости того, чего нельзя избежать, как ни пытайся, если и не уходило совсем, то отступало куда-то на задний план. В Англии это чувство нахлынуло на него почти с первых же минут. Сидя в аудитории университета, лакомясь шоколадными батончиками, разбирая старые вещи отца в доме, который его мать предусмотрительно не стала продавать перед отъездом и который теперь стал его домом, Лайсерг отчётливо чувствовал, что смерть где-то рядом. Ходит следом за ним, дышит ему в затылок, отстаёт всего на полшага – и никогда, никогда, никогда не оставляет его в одиночестве. Может быть, если бы Лайсерг знал, что его Смерть дорого бы отдал за то, чтобы не вызывать у него такого страха, ему бы стало легче. Рю никогда не был глупцом, хотя и казался таковым, а уж проведя рядом с Лайсергом всю его жизнь, изучил своего подопечного гораздо лучше, чем, наверное, самого себя. Сложно как-то не узнать человека, от которого не отходишь ни на шаг с самого первого его вдоха. И не отойдёшь до самого последнего. Рю тяготился своей ролью, хотя и понимал, что это заслуженное им наказание. Он искупал свой грех, оставив ребёнка без отца, а его мать – без мужа, но ему очень не хотелось, чтобы это искупление было настолько тяжким испытанием для того, которому Рю полагалось оберегать. Наверное, именно в этом и заключалась самая страшная часть его кары: видеть, как с каждым днём Лайсерга всё больше поглощает страх, пытаться сделать хоть что-нибудь, чтобы защитить, отвести мрачные мысли – и каждым своим поступком только усугублять ужас, живущий в самой глубине сердца своего подопечного. Точно так же, как Рю не был глуп, Лайсерг не был труслив. Да, он боялся смерти, но с этим страхом он свыкся. Просто у Лайсерга был отличный способ справиться с этим чувством: уже довольно давно он решил пойти по стопам своего отца. В раскрытии преступлений мало общего было с борьбой против непосредственно того, что так сильно пугало Лайсерга. Он не мог сражаться со злом, но мог подарить людям надежду на восстановление справедливости уже после того, как, казалось бы, всё кончено. В этом было что-то до невозможности правильное. И это успокаивало, как если бы Лайсерг мог надеяться на продолжения себя, своей жизни, своих устремлений и идеалов даже после того, как его самого не станет. Как не стало его отца. В конце концов, пока он, Лайсерг Дител, ещё находился на этом свете, его отца нельзя было считать окончательно умершим. Лайсерг учился настолько упорно, насколько это вообще было возможно, и такое упорство, наверное, ещё сильнее отталкивало от него сокурсников. Может быть, его понял бы Хоро – а если бы не понял, точно бы поддержал, не раздумывая и особенно не вникая в причины почти отчаянного упрямства Лайсерга. Как он поддерживал всегда, просто потому что они были друзьями. Хао бы понял. Может быть, ничего не сказал, он вообще не отличался особой разговорчивостью, но одного ощущения его молчаливого одобрения было бы вполне достаточно, чтобы продолжать в том же духе, не останавливаясь на достигнутом, не пасуя перед препятствиями – а их было весьма и весьма много. Лайсергу не хватало друзей, хотя он скорее дал бы отрезать себе руку, чем признался бы в этом даже самому себе. Он не был один, даже когда приходил из университета и погружался в изучение документов, в которых его отец с истинно британской педантичностью излагал все мельчайшие подробности своих дел. Рядом с ним не было друзей, но за одним его плечом всегда незримо присутствовал отец. Лайсерг чувствовал, что отец гордится им, так же явственно, как если бы отец в действительности оставался подле него, направляя и обучая. За другим его плечом стояла смерть, и иногда Лайсерг путался, чьё одобрение ему было важнее получить. Рю искренне радовался его успехам. Даже несмотря на то что малыш – Рю привык называть его про себя малышом, никогда не позволяя себе таких вольностей в присутствии других Смертей – боялся его пуще… смерти. Даже несмотря на то что малыш Лайсерг, бывало, вскакивал посреди ночи, вглядываясь в темноту своей комнаты и прислушиваясь к шорохам так, словно мог услышать давно уже отсутствующее дыхание Рю. Даже несмотря на то что Лайсерг ненавидел всем сердцем Рю как человека и Рю как Смерть. Несмотря на всё это Рю прикипел к нему душой. Как будто бы у него оставалось что-то кроме этой самой души. Когда Лайсерг корпел над конспектами, готовясь к экзаменам, Рю пытался заглянуть ему через плечо, хотя это было очень сложно сделать из-за разделявшего их расстояния. Когда Лайсерг в толпе других студентов в первый раз в жизни входил в здание анатомического театра, Рю беспокойно мялся возле входа, зная, что внутри его подопечному не грозит особой опасности, не имея особого желания следовать за ним, и всё равно не в силах отделаться от странного чувства. Как будто ему было важно не только то, сможет ли Лайсерг дожить до того момента, когда его миссия на этой земле будет выполнена. То есть, сможет ли сам Рю довести его до этого момента, уберечь от множества опасностей, подстерегающих его на каждом шагу – постепенно Рю стал параноиком не хуже самого Лайсерга. Гораздо более важным для Рю стало то, как Лайсерг проведёт отпущенные ему годы. Достигнет ли выбранных целей. Выполнит ли поставленные перед собой задачи. Оправдает ли звание сына Лиама Дитела, которое он сам же посчитал достойным в той степени, чтобы считать себя обязанным его оправдывать. Нельзя было сказать, что Лайсерг был лучшим среди студентов, несмотря на все его старания. Он прилагал именно столько усилий, сколько было нужно, чтобы получить максимум знаний для его дальнейшей карьеры на детективном поприще. Преподаватели Лайсерга любили, но не особенно выделяли: он был аккуратен и прилежен, хотя и не блистал талантами. Его тетради всегда были в полном порядке, занятий он не пропускал и, в отличие от многих сокурсников, всегда слушал лекторов крайне внимательно. Лайсерг не питал иллюзий по поводу своих способностей, он просто поставил себе цель и стремился к ней со всей возможной страстью. По вечерам, вернувшись с занятий, Лайсерг разжигал камин – в старом доме на окраине Лондона всегда было сыро и прохладно, даже летом – и погружался в прошлое. Лиам Дител прожил хотя и не слишком долгую, но весьма насыщенную жизнь: Лайсергу потребовался почти месяц, чтобы рассортировать вещи, грудами сваленные на пыльном чердаке. Он с удовольствием разбирал всё по ящикам, отдельно складывая папки с желтоватыми бумагами, отдельно – в разные ящики – вещественные доказательства и всевозможные средства, которыми пользовался отец, от отмычек до наборов для снятия отпечатков пальцев. Лайсерг был слегка разочарован, не найдя париков и накладных усов: в Японии после рассказов матери он любил представлять отца кем-то вроде Шерлока Холмса. Перед мысленным взором Лайсерга прокручивались целые приключенческие фильмы, в которых знаменитый сыщик Лиам Дител, переодетый то в старушку, то в моряка, то ещё в кого-нибудь, следил за подозреваемым, неузнанным расспрашивал свидетелей, обводил вокруг пальца злобных, но всегда слишком глупых преступников. Лайсерг мечтал о погонях и перестрелках, а реальность оказалась куда более прозаичной. Судя по доставшемуся ему наследству, львиная доля работы детектива заключалась в кропотливой бумажной работе. Ящиков с тетрадями, исписанными бисерным почерком Лиама, было не в пример больше, и поначалу Лайсерг чувствовал что-то вроде разочарования. Ему гораздо больше импонировал образ бесстрашного и энергичного детектива, с одинаковой ловкостью управляющегося и с пистолетом, и с микроскопом. Однако постепенно, разбирая страницу за страницей, Лайсерг увлёкся. Перед ним медленно разматывались нити расследований, проведённых отцом, и это оказалось ничуть не менее интересно, чем смотреть самые драматичные фильмы о приключениях. Лиам Дител педантично и в мельчайших подробностях описывал каждое своё дело, чередуя факты и расшифровки стенограмм допросов свидетелей с табличками, схемами и собственными рассуждениями. Лайсерг с головой погружался в чтение, забывая обо всём: сне, еде… Страхе. В такие моменты он, как никогда раньше, чувствовал близость отца. Лиам Дител не был супергероем, живым воплощением Шерлока Холмса или ещё какого литературного персонажа. Лиам Дител был обычным человеком, логичным, немного занудным, упорным и всегда доводящим дело до конца. Это открытие не разрушило его образ в глазах Лайсерга, скорее, наконец наполнило его красками, оживив идеальную, но плоскую и статичную картинку. Метод отца оказался весьма действенным: Лайсерг перенял его, приучившись вести сначала конспекты лекций, а затем и прочие важные записи таким же способом. Упорядочивание своих мыслей, подробное описание всего, что поначалу выглядело мало относящимся к сути расследования, помогало чуть ли не больше, чем самые современные средства. Лайсерг всего лишь расширил его, перейдя с тетрадей на ноутбук и прочие гаджеты, но это касалось лишь технической стороны вопроса. Суть оставалась прежней – и всё равно актуальной даже сейчас, в начале двадцать первого века. Постепенно Лайсерг оцифровал все фотографии, оставшиеся от отца, освободив почти половину чердака. Тетради он выкидывать не стал, хотя и отсканировал все страницы: на это у него ушло очень много времени, но Лайсерг об этом не жалел. Ему казалось, что таким образом он лучше сохранит память об отце, чем на бумаге. И всё же он не нашёл в себе достаточно сил, чтобы сжечь тетради или отнести их на помойку: это было просто немыслимо. Чем больше Лайсерг узнавал о том, какие дела вёл его отец, тем сильнее им завладевала мысль, показавшаяся ему сначала дикостью. Он знал, что отец погиб в случайной аварии: какой-то пьяный байкер на полной скорости врезался в его автомобиль. Ничего не указывало на то, что авария могла быть преднамеренной, но Лайсерг не мог отделаться от ощущения: что-то с ней было не так. Слишком уж всё было… удачно для тех, за кем его отец в тот момент охотился. Мир, в котором жил Лиам Дител, был слишком жесток. Люди, совершавшие преступления, не останавливались ни перед чем, чтобы остаться безнаказанными, и им ничего не стоило подстроить обстоятельства таким образом, чтобы раз и навсегда избавиться от угрозы в лице детектива, слишком близко подобравшегося к ним и их делишкам. Как Лайсерг ни рыл, он так и не смог найти ни одного доказательства своим подозрениям, что, впрочем, лишь сильнее их укрепило. А единственный человек – вернее, уже не совсем человек, – который мог бы их разрушить, не мог обменяться с ним даже словом, хотя и находился рядом неотлучно. Рю видел, в каком направлении Лайсерг копает, и ему становилось муторно при мысли о том, насколько сильно его подопечный заблуждается. Как никогда раньше, его бесила неспособность говорить: Лайсерг оставался глух ко всем предостережениям своего внутреннего голоса, не относящимся к опасностям, угрожающим его жизни. Рю не знал, то ли это было свойственно отношениям между любым человеком и его Смертью, то ли дело было в параноидальном настрое самого Лайсерга. Ему не с кем было посоветоваться об этом: другие Смерти вряд ли поняли бы, что Рю имеет в виду. Он должен был только оберегать Лайсерга до тех пор, пока тот не выполнит своего предназначения, а потом проводить в последний путь, туда, откуда нет возврата, туда, где Лайсерга ждал отец. Как Лайсерг проживёт отпущенные ему годы, Рю не должно было волновать. Но волновало. Рю предпочёл бы, чтобы Лайсерг ненавидел его самого, то есть того, живого Рю, который стал причиной гибели его отца по пьяной глупости. Это было бы простое и понятное чувство, не способное завести Лайсерга в те глубины, куда тот погружался с каждым днём всё больше. На глазах у Рю, готового выть от неспособности поделать хоть что-то. Страх перед миром преступлений в конце концов заставил Лайсерга отказаться от мысли продолжить дело отца. После долгих размышлений подающий надежды молодой детектив решил открыть частную адвокатскую контору. Так он меньше рисковал столкнуться с людьми, которые, как Лайсерг был уверен, убили его отца. Лайсерг Дител боялся смерти – но врождённое чувство справедливости не позволило ему совсем распрощаться с избранным сначала поприщем. Может быть, Лайсергу не удалось бы наказать тех, кто был виновен в его сиротстве. Или тех, кто оставил сиротами других детей. Может быть, Лайсерг был слишком слаб, чтобы бороться со злом так же, как это делал его отец. Он принял эту свою слабость, но не смирился с ней, найдя выход. Не наказание виновных, но защита невинных – таким был выбор Лайсерга. И ему очень хотелось верить, что отец бы его одобрил. Мать одобрила сразу. Она переехала в Лондон почти сразу же после того, как Лайсерг окончил университет. С её приездом старый дом, к которому Лайсерг успел привыкнуть, стал ещё уютнее, словно она привезла с собой частичку атмосферы того места, где Лайсерг вырос. Именно этого ощущения Лайсергу и не хватало больше всего – кроме того, что он скучал по друзьям. Они виделись довольно редко: во время учёбы, в основном, на каникулах Лайсерг ещё приезжал время от времени в город, где они вместе провели отроческие годы, но чем больше проходило времени, тем реже ему удавалось вырваться из повседневной рутины. Да и Хао с Хоро постепенно закрутила взрослая жизнь, и вскоре они общались уже только в интернете. Рю мучился из-за этого едва ли не больше, чем сам Лайсерг. Он видел, как постоянно терзающий его подопечного страх отступает, стоит тому оказаться в компании друзей детства. Лайсерг менялся на глазах, становясь прежним парнем, ещё не помышляющем о заговорах, мафии и прочем зле, которое может поджидать на каждом шагу. И чем реже случались эти встречи, тем больше сгущались незримые тучи над головой Лайсерга. В какой-то степени другие Смерти могли бы завидовать Рю: работы как таковой у него было совсем немного. Постоянный страх смерти заставлял Лайсерга быть чрезвычайно осторожным, ограждая его от случайных опасностей гораздо лучше, чем это мог бы сделать даже сам Смерть. Рю оставалось только наблюдать за ним – не приглядывать, а именно наблюдать, оставаясь всё время в стороне. Дела у Лайсерга шли ровно: клиентов было не много и не мало, ровно столько, чтобы они с матерью могли позволить себе относительно безбедное существование. За большими гонорарами он и не стремился, предпочитая отказываться от дел, казавшихся ему хоть немного более подозрительными, чем обычные. Денег им хватало, жизнь была спокойной, но мысли о смерти Лайсерга не отпускали. Чем дальше, тем чаще он прокручивал в голове самые разные варианты своей гибели: от долгих болезней до нелепых случайностей. Больше всего его пугала неизвестность. Лайсерг не мог не размышлять о том, что его ждёт там, за краем: вечное ничто? Пустота? Христианский рай (или ад)? Ни одна религия не дала ему внятного ответа. Постепенно Рю проникся его интересом, хотя и не разделил страха: сам он не знал, что произойдёт, когда настанет час смерти Лайсерга. Не знал, куда ему придётся того отвести, знал только, что там Лайсерг наконец будет избавлен от своих кошмаров. Это не было правильно, это совершенно не подобало Смерти, но в конце концов Рю начал ждать этого момента едва ли не с нетерпением. Не потому что хотел расстаться с Лайсергом. Не потому что устал от роли внутреннего голоса, который не слышат и не хотят слышать. Рю просто хотел, чтобы Лайсерг наконец успокоился. Лайсерг Дител боялся смерти. Он умер в возрасте 26 лет 14 марта 20** года в 22:34. Принимая душ, Лайс потянулся к радио, чтобы прибавить звук, поскользнулся на мокром кафеле и раскроил висок о бортик ванной. Рю, стоявший рядом, пустил воду сильнее, чтобы тело обнаружили как можно скорее. Подумав немного, отключил горячую. Он ничем не мог помочь, потому что человек, боящийся смерти, зовет её пуще других. – Это всё? – неверяще спросил Лайсерг, глядя на свое тело. У него не было сомнений в том, кто находился перед ним. – Да, – ответил Рю, снимая с себя байкерскую куртку и накидывая её на призрачные плечи Лайсерга. Тому показалось, что его окутал черный туман. – Прости, я не мог помочь, но я постарался, чтобы было не больно. – Больно не было. Просто очень странно смотреть на себя... Рю кивнул и также перевел взгляд на тело: из виска сочилась тёмная кровь. Она смешивалась с водой и исчезала в сливе, словно иллюстрация к тому, как утекает жизнь. – Куда теперь? – тихо спросил Лайсерг. Он не чувствовал боли, сожаления или страха. Всё это отступило на задний план, мир превратился в чёрно-белую картинку. Между ним и его телом теперь колыхалась тончайшая тёмная завеса, которая, однако, была столь прочной, что никому не под силу было бы её преодолеть. – Я и сам пока не знаю.