На почве секса

Ирис Браун не была талантливой, оригинальной и узнаваемой волшебницей. Она была одной из многих затерявшихся в потоке министерских мантий, лавирующих по коридорам парусниками, участвующих в нескончаемой регате. Ирис не любила соревноваться, не стремилась к продвижению по карьерной лестнице, ей вовсе не нужны были лавры героя или академическое признание, но у неё была страсть - Драко Малфой. Она жаждала его, как умирающий жаждет секунды, которая будет длиться вечность; она не любила его, не боготворила, она хотела его, сумасбродно и отчаянно. Потому рациональность, приписываемая ей за усидчивость, отошла на второй план, когда она нашла рецепт зелья Эверика Стилльдербоу в отчёте Гарри Поттера, с которым работала двое суток. План был прост и незатейлив. Приготовление зелья заняло три недели, в первую из которых она добывала ингредиенты по различным каналам связи, ставшие ей доступными благодаря занимаемой должности. Когда зелье было готово, Ирис не смогла сдержать своего восторга и намекнула о его чудесных свойствах старому другу, Трою Маскаллю, за чашечкой колумбийского кофе. Он слезно и жалко принялся умолять Ирис поделиться зельем, поскольку сам испытывал схожие трудности и, по его заверениям, страстью той же силы. В урочный час, в начале пятого вечера, Ирис добавила зелье в спрятанную Малфоем бутылку огневиски и приняла зелье сама. В показаниях, взятых Гарри Поттером у мистера Стилльдербоу было сказано, что зелье начинает действовать при первом тактильном контакте принявших зелье, таким образом, Ирис могла надеяться на успех. Она совсем позабыла о Трое, о незаконченных отчетах, папками мостившимися на столе, позабыла о чести, и повелела совести молчать. Когда Малфой появился раздраженным и потрепанным, одна из прядей волос почернела и лезла на лоб; серые глаза туманились и были совершенно нечитаемыми. Ирис залепетала, задрожала и осела, как только он скрылся в кабинете. Она выпила чашечку кофе, приправленную дополнительной дозой зелья, чтоб наверняка, и стала ждать, верно полагая, что в таком настроении Малфой точно приложиться к бутылке. Но она и опомниться не успела, как он вылетел из кабинета и скрылся в веренице министерских коридоров. В восемь к ней явился Трой, и обоим стало ясно, какую чудовищную ошибку они совершили. Слухи о многолетней неприязни Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя, уходившей корнями в школьные годы, обладали размерами гигантского айсберга. Ирис тут же поняла, что подобная связь тут же вызовет всплеск общественной мысли, появятся новые слухи, и, возможно, в конечном итоге всё приведет к тому, что она и Трой Маскалль окажутся в Визенгамоте. Надежда оставалась лишь на то, что двое взрослых людей не придадут огласке свою интимную жизнь, какой бы скандальной она не оказалась. Зелье подействовало, и Ирис оказалась между молотом и наковальней, втянутая в нездоровые, полные похоти отношения, о которых мечтала и которых теперь боялась столь сильно, что хотела раствориться в воздухе и ничего, ничего не знать. Мерлин, какая же она дура! Всё разом пронеслось у неё перед глазами, мысли утекали, как вода, и вот наконец непроницаемый взгляд штормовых глаз застлал взор, и Ирис почувствовала, что тонет. Её последняя регата. Парус опущен. - Убирайся, - ровно сказал Малфой и спихнул её со своих колен. Она не знала, как долго он был в её голове, не чувствовала безраздельной власти легилименции и не знала, как много ему удалось прочесть. Образы проносились стихийно, больше - чувства, нежели факты. Но он не задал вопросов, и она посчитала нужным уйти. В кабинете Ирис методично принялась собирать свои вещи, медленно и неловко, будто бы под действием слабого Империо, наложенного ленивым колдуном. Ей незачем было оставаться здесь, и Драко ясно дал понять, что не хочет её видеть, и лучше быть подальше, если вдруг его безразличие переплавиться в гнев. Когда вещи были собрана, приёмная изменилась почти незаметно, будто бы здесь никогда никого не было. Возможно так оно и было. Ирис ушла.

***

Он никогда не думал, что будет так же наивен, глуп и бесхребетен, как ребёнок, ещё много после. Он был молод, склонен к горячности и раздражался чаще, чем ведьма на сносях. Но в нем была малфоевская расчётливость, хладнокровие, старательно привитое отцовским воспитанием и смягченное материнской лаской. Драко мог доверять только себе. Всегда. Во всём. Находясь в кабинете Менора и игнорируя взгляды предков с портретов, его мысли не могли найти константу. Он словно потерял то устойчивое ядро, что дело его самим собой. Не склонный к самобичеванию, скорее, к самоанализу, Драко, конечно, разумно рассудил ещё двадцать минут назад, что неправильная связь с неправильной женщиной меньшее из того, что может повлиять на него сокрушительно, потрясая каменным каскадом сомнений сухую землю уверенности. Но что-то ворошилось в груди, клокотало; в горле пересохло, язык был большим и не помещался в рот; он то и дело отхлёбывал из стакана, смачивая горло. Чувство было такое, что он распадается, рассыпается, не в силах найти точку опоры, и почему-то тревога охватывала все мысли, разрастаясь в гигантскую тучу. Странное, липкое сомнение в самом себе закралось в душу и зашевелилось, раздражая каждый нерв. Он смотрел на пальцы, с силой сжимающие бокал; их дрожь потрясала, потеря контроля пугала, но взгляд застыл, и постепенно всё тело цепенело в коконе душной тишины. Он сам загнал себя в ловушку, сам делал выбор, который не должен был быть на плоскости вариантов в принципе, и вот он - мешанина сомнений и страхов. Его страшило то, что при всех прочих обстоятельствах, он по-прежнему испытывал жар желания при мысли о Грейнджер. Возможно, теперь это стало его константой. В этом была уверенность. Осознание того, что гребаное зелье отыскало его наглухо спрятанную податливость и слабость, выводило из равновесия. Он плыл, плыл, плыл. Заставшей скалой, покрытой испариной под палящим солнцем стыда. Хотелось уйти, забыться, раствориться в пустыне. Исчезнуть. Пока не очистится тело и кровь от мерзкого, сжигающего желания. Он признал его и он встал с ним на тропу войны. Драко был растерян, но не потерян, и он точно знал, что его семья славилась и большими неудачами и всегда восставала из пепла. Что ему стоит преодолеть себя? Он не хотел её. Её саму. А не тело, его тепло и ласку. Ему не нужна была Грейнджер для душевного равновесия, а найти удовлетворение физиологическим потребностям он сможет в любой момент. Он свободен. Он чист. И нет ничего, что может уничтожить, убить в нем то, что делает его самим собой. Драко осушил бокал и, смежив веки, незаметно для самого себя задрожал.

***

Гермиона замерла, вмиг пригвожденная к месту словами старика. Неделя. Неделя, и зелье перестаёт действовать в независимости от дозировки и возраста принявших его. Стилльдербоу гоготал и кашлял, его лицо окрасилось в бордовый, а мутные глаза подернулись пеленой слёз. Он злорадствовал и не мог остановиться, а Гермиона смотрела на него, и чувствовала, как тоска безысходности опутывает всё тело, и в голове монотонностью гудит белый шум. - Такого я, признаться, не ожидал, - просипел старик, смеясь, - сбежал! Ой, милочка, не повезло тебя повстречаться с мужской непостоянностью в девичестве... Не повезло! Но как смешно! Гермиона вздрогнула, будто бы проснувшись, и кинув бесстрастный взгляд на чудака, вышла прочь. Речной ветер тут же вонзился в тело, и слёзы, такие случайные и неподвластные, вдруг хлынули из глаз вместе с безмолвным криком. Почему так больно в груди? Сжимает что-то прямо по центру, будто бы давит на грудную клетку, так больно... Но что? Дышать сложно. Слишком много и резко она глотает свежий воздух, перенасыщаясь кислородом. Кружится голова. Она должна аппарировать. Прямо домой и прямо сейчас. Ей холодно, она потому и дрожит, что холодно. Нужен чай и крепкий сон, а потом она поговорит с Джинни, и, может, посетит кардиолога, маминого знакомого, потому что болит как-то странно сильно. Так не должно быть. Не должно. Ей бы только собраться и аппарировать. Раз, два, три. Гермиона закрыла глаза и глубоко вдохнула, ещё и ещё раз. А потом, представив порог своей квартиры, исчезла с территории владений старого волшебника, и резкий рывок в животе отвлёк её от боли, поселившейся в груди. Она быстро расколдовала замки и прошла сквозь тепло магического поля защиты, ощущая облегчение от того, что была наконец дома и одна. Прижавшись спиной к двери, Гермиона принялась сердито утирать слезы с лица и глубоко дышать. Она в порядке. В порядке! - Гермиона? Резко выдохнув, Гермиона выставила правую руку с зажатой в ней палочкой вперёд и замерла. Из темноты гостиной в прихожую медленно вышел чёрный силуэт. Она задержала дыхание. Фигура двинулась чуть ближе и приняла знакомые очертания, и Гермиона снова почувствовала, как собираются слёзы, а ноги дрожат. - Рон? Её севший голос прозвучал слабо, жалко, шёпотом прежней силы, и, чуть ступив вперёд, она упала в крепкие, дружеские, любящие объятия. Рон сжал её крепко, окутав своим теплом и запахом, от которого стало вдруг спокойно и странно тоскливо. Он принялся гладить её по голове, путаясь пальцами в растрёпанных ветром волосах, и что-то говорил. Сначала она не слушала, просто вдыхала запах его свитера, грелась, пытаясь совладать с дрожью, а потом услышала: - ...не думал, что так сильно тебя обидел, если бы я знал... Я никогда бы так не поступил, так надолго бы не уехал, ты же знаешь. Не плачь, пожалуйста, я рядом, рядом... Гермионе хотелось взвыть, потому что, по правде говоря, она не вспоминала о Роне, и его отсутствие никак не повлияло на её состояние. Она была счастлива спрятаться в его объятиях, хотела его дружеского участия, но не в том смысле, который угадывался в его сбивчивом шепоте. Она слегка отстранилась и посмотрела на него. Рон несмело улыбнулся; его лицо, загорелое и доброе, светилось нежностью и любовью, и Гермиона подумала, как же горько, что ей было этого мало. А ему было мало её. - Я не ожидала тебя увидеть, - мягко высвободившись из объятий, сказала Гермиона и направилась к дивану. Рон последовал за ней и сел на краешек кресла, внимательно изучая её лицо. - Я посылал патронуса. - Верно. - Гарри сказал, что видел, как ты аппарируешь из Министерства, и мы сошлись на том, что ты отправилась домой. Где ты была? Прозвучавший вопрос был дружелюбным, а голос спокойным, но Рон хмурился, и Гермионе почудилось, будто бы он догадался, что вовсе не был причиной её слёз. - Я... Она запнулась, не готовая ответить честно или же солгать, и в первый раз в жизни решила, что небольшая женская хитрость в виде ещё одного раунда слёз избавит её от мук объяснений на неопределённое, дополнительное время. Всхлипнув, Гермиона зажала рот рукой и опустила взгляд. Рон тут же оказался рядом и обнял. Он качал её в своих объятиях и больше не задавал неудобных вопросов, а Гермиона, потерявшая возможность ругать себя за слёзы, плакала, не скрываясь, громко, горько, некрасиво. Они сидели так некоторое время, пока обессиленное тело вконец не размякло, требуя сна. - Пойдём. Тебе нужно отдохнуть. Рон буквально поднял её с дивана и довёл до постели, где укрыл пуховым одеялом до подбородка и нежно улыбнулся, сверкнув надеждой, притаившейся в голубых глазах. - Спокойной ночи, Гермиона. Уже сквозь тяжесть сна она поняла, что приключение, оказавшееся терпким глотком тропического воздуха, закончилось, и реальность, не приукрашенная радостью безответственности готовит кораблекрушение об скалы правды.

***

В четверг утром Малфой отправился по срочному вызову, который закончился небольшой потасовкой, где верх одержали авроровцы без значительных увечий, и обливейтом, наложенным на молодую женщину, ставшую случайным свидетелем магического коллапса. Он был зол на неоперативность министерских защитников, потому как был вынужден держать оборону первые пятнадцать минут, и которые высосали из него остаток сил. Он плохо спал, не успел поесть, отхлебнув лишь глоток воды из кувшина на прикроватном столике, и теперь желал хотя бы принять душ, чувствуя себя отвратительно грязным. - Отличная работа, Драко. Поттер похлопал его по плечу и подмигнул. Это вконец выбесило его, и он с хлопком покинул место происшествия, материализуясь в шумном пространстве атриума. Сейчас бы надраться и уснуть. Мерлин! Он взбешён больше обычного. Осадок недоверия к себе и его тлетворный привкус гложет так, что хочется выть. Он в порядке. В порядке! Просто... Черт! - Черт, черт... Он процедил это сквозь зубы себе под нос и тем не менее заметил боковым зрением, как кто-то слева замер, услышав ругательства. Он с вызовом повернулся и встретился взглядом с влажной глазурью карих глаз, больших и слегка покрасневших, похожих на два факела, сигнализирующих о бедствии. Гермиона быстро опустила взгляд и, покачав головой, двинулась к лифту. Малфой должен был позволить ей уйти, дождаться, пока она уедет на гребаном лифте, и затем поехать самому, но он бездумно и как-то отчаянно пошёл следом. Медленно и лениво, сохраняя безразличие в каждом жесте, чтобы успокоить себя и её. Всё кончено. Всё вернулось на круги своя. Лифт со звоном остановился, и волшебники плотным потоком устремились внутрь. Было начало рабочего дня, и суматоха сбивала с ног. Они оба оказались подхвачеными волной толпы, и втиснулись в лифт, оказавшиеся разделёнными двумя коллегами, которых часто видели, но чьи имена постоянно путались по причине нелепой схожести. Лесли и Уэсли. Кто был кем? Лифт дернулся, остановившись, и кто-то, с силой толкаясь, вошёл, кому-то посчастливилось выйти. Он мог чувствовать её присутствие всем телом, и в один момент они оказались прижаты к друг другу. Она сместилась чуть вперед, и касалась его левого бедра ягодицами, а лопатки прижимались к груди. Он раздраженно вздохнул, шумно, привлекая к себе внимания, и она вздрогнула, наклонившись чуть вперёд, пытаясь избежать контакта. Её буйная шевелюра была распущена и неизбежно пружинила рядом с лицом, иногда неуловимо касаясь щеки. Драко сжал руки в кулак и втянул воздух носом, почувствовал её аромат, всю ту же притягательность, и едко прошептал в каскад волос: - Отвратительно. Её плечи замерли на вдохе, а волосы качнулись влево, когда она чуть повернула голову. Ей не удалось бы кинуть на него гневный, строгий, презрительный или какой-либо другой, из тех, что она припасла специально для него, взгляд, поскольку была не в силах развернуться, зажатая со всех сторон. Драко ухмыльнулся, наслаждаясь странной властью над ней. Он принял свою страсть и понял, что бороться с ней бессмысленно, ей можно было либо поддаться, либо ждать в надежде, что та иссохнет, как однажды иссохнет любой источник. Но он знал, что Грейнджер была слишком горда и честолюбива. Она непременно спишет свою слабость целиком и полностью на действия зелье, но принять её последствия не сможет, всеми силами цепляясь за прежнюю холодность. Что ж, он не собирался с ней спать, но не мог противиться желанию вызвать в ней ответный огонь, который бушевал в нем самом. - Стоять так близко - отвратительно. И с этими словами он качнулся вперёд и вжался в неё, встав на место, как идеальная деталь рабочего механизма. Он сжал руками её бедра и почувствовал лёгкую дрожь. Мерлин... - Прекрати. Её слабый, упавший голос прозвучал так тихо, что он было подумал, будто бы логичность этих слов просто почудилось ему, но она тихо повторила снова: - Прекрати, Малфой. Не было в этих словах злости, яда или обиды. В них была такая горечь, которую он помнил на своём языке со вчерашнего дня, когда пустым взглядом уставился на портреты в кабинете отца и провёл там половину ночи не в силах отпустить сознание блуждать по лабиринтам сна. - Ладно. Он крепче сжал ткань юбки, струящуюся по бёдрам и затем резко оттолкнулся, врезаясь спиной в волшебника позади. В этот момент лифт зазвенел, и Грейнджер, подхваченная очередной волной, ускользнула от него. Он смотрел ей вслед и не знал, чего, собственно, хотел. Продолжить их неправильные, неуместные отношения или забыть все так скоро, как только возможно? К счастью, он был мастером по части стирания памяти.